Кто-то объяснил загадку. Это наши дальнобойные орудия обстреляли Москву. Ну конечно же, какие тут могут быть сомнения! Люди смеялись, потешались над собственным малодушием. Посыпались остроты, насмешки, особенно над упорствовавшими маловерами.
Вскоре вернулся наш доктор. Он пригнал целый караван пустых саней. Нас отправляли в тыл. Стало быть, все же?.. Мы с Гансом молча переглянулись. Все стали собирать свое барахлишко. Работы по устройству солдатского кладбища были приостановлены. Две большие могилы, в которые уложили множество трупов, не успели даже как следует засыпать. Каждый был занят своими делами.
«Стало быть, все верно! — вырвалось у меня. Ганс стоял рядом и молчал. — Москва не взята, — продолжал я. — Значит, зимовать нам на биваках». Ганс поднял голову, сказал: «Больше того. Это конец, поверь мне. Если теперь не возьмем Москву, никогда ее не возьмем, это точно. Да, мой дорогой, все ложь и обман, теперь мы убедились в этом».
Ганс и я решили отказаться от отправки в тыл, объявить себя здоровыми и просить о возвращении в свою часть. Нам это казалось наиболее безопасным. В таком лихорадочном отступлении эвакуируют прежде всего тяжелораненых, а остальные предоставлены сами себе.
Когда мы доложили доктору о нашем намерении, он тотчас же сказал: «Отлично! Ваша дивизия стоит тут неподалеку. Она сейчас на отдыхе». Опросили, кто еще хочет вернуться в часть. Откликнулись четыре человека, из них — три ефрейтора. Ганс, как старший по рангу, принял командование. Мы быстро собрали свои вещи и вместе с первым санным транспортом тяжелораненых зашагали через лес, направляясь в свою часть. В ту минуту, когда мы выходили из деревни, возобновилась канонада, на этот раз значительно ближе, едва ли не в десяти километрах отсюда. Это нас здорово подгоняло.
Очень скоро нам пришлось оторваться от санного каравана и углубиться в лес, за которым, как нам сказали, мы увидим деревню, где расквартирован наш батальон. Путь был нелегкий — глубокий снег и непротоптанные дороги. На нас были короткие солдатские сапоги, мы заправили в них брюки, надеясь, что это спасет нас от снега, от мокроты. Даже шинели были не у всех. Но и счастливые обладатели их мерзли. Ганс закутал голову шерстяным шарфом, опасаясь за свои обмороженные уши. На носу его, все таком же обескровленном, безжизненном, по-прежнему торчал подбитый шерстью колпачок. Я же, против ожидания, шагал довольно легко. Остальные раненые, с еще не зажившими обмороженностями, со стонами ковыляли по снегу.
Говорили мы мало. В лесу Ганс тихо сказал мне: «Если бы здесь были партизаны…» — «Да, — подхватил я. — Они бы нас чудесно одного за другим уложили!..» — «Или взяли в плен», — закончил Ганс.
Я промолчал. Вот уже второй раз я слышал от него тот же намек. Думаю, окажись там тогда партизаны, мы тотчас побросали бы в снег винтовки и сдались бы, невзирая на глубоко въевшийся в нас страх перед русским пленом. Но в лесу мы не встретили ни души.
Незадолго до сумерек добрались до указанной деревни. И действительно, нашли свою часть. Обер-лейтенант Тамм шумно похвалил нас и назвал «образцовыми немецкими солдатами, верными долгу».
— Нас отправили на передовую, где готовились к оборонительным боям. Но до них дело не дошло: нам пришлось спешно отступать — русские обошли нас. Грозила опасность быть отрезанными. Мы без оглядки бежали по заснеженным полям, холмам и лесам на запад. Несколько раз попадали на автостраду. Там, на протяжении многих километров, слева и справа торчали застрявшие в снегу танки, грузовики и самого различного вида транспортные средства. На снегу стояли целые батареи брошенных орудий, легковые машины, мотоциклы, велосипеды. Между омертвелой техникой лежали убитые, замерзшие. Были и раненые, они молили нас взять их с собой. Но мы шли мимо — могли ли мы тащить их на себе?
Однажды натолкнулись на колонну тяжелых танков; соединенные по два, по три и взятые на буксир моторизованными тягачами, они медленно ползли. До того медленно, что мы, пешие, их обгоняли. Опустив головы, брели рядом со своими танками стрелки. Они мерзли, смешные фигуры, закутанные в шали, полотенца, нижние юбки. Едва мы обогнали их, как раздался сигнал: «Воздух!» Все бросились врассыпную и зарылись в снег по краям дороги. Дюжина мощных бомбардировщиков приближалась к нам на высоте едва ли в сто метров. Мы не отрывали глаз от зловещих громадин, вынырнувших из-за верхушек деревьев оставшегося позади леса. Тамм орал: «Стрелять!» Но не раздалось ни единого выстрела. Мы лежали как скованные. Из танков выскочили водители, водители тягачей давно укрылись где кто мог.
И посыпались бомбы. С такой незначительной высоты трудно было не накрыть цель. Тяжелые броневые машины взлетали на воздух метров на десять. Один тягач был отброшен далеко в поле и, упав, похоронил под собой, как позднее удалось установить, четырех солдат. Ближайший к нам танк, окутанный дымным облаком, поднялся в воздух, словно его подхватила рука волшебника, перевернулся гусеницами вверх и лег с виду целехонький.