Нога моя, против ожидания, заживала быстро и хорошо. И у Ганса обмороженные места заживали. Нам повезло: в лазарете оказалась мазь против обморожения. Наш доктор говорил, в других лазаретах ею вовремя не запаслись. У Ганса только уши были еще перевязаны. Да на носу торчал защитный колпачок. Как-то, желая показать мне, что стало с его носом, он снял колпачок. Нос приобрел цвет светлого сливочного масла и стал удивительно крупнопористым. В избе лежал солдат, которому пришлось напрочь удалить обмороженный нос. «А если и у Ганса до этого дойдет?» — подумал я. Но, разумеется, вслух своего опасения не выразил. Ганс же, словно отвечая на него, сказал: «Доктор говорит, что это пройдет». Я улыбнулся: «Слава богу! И нога моя, тоже, надеюсь, заживет».
Удивительно, до чего мало интересовали нас в этом прифронтовом лазарете военные дела. Мы знали, что остатки нашей дивизии стоят в Калинине и что Москву все еще не взяли, а ноябрь между тем на исходе. Но мы ни у кого ни о чем не спрашивали. Мы сидели, лежали, дремали. Иногда до нас доносилась отдаленная артиллерийская стрельба, и мы рады были, что хотя бы на время нам она не угрожает.
В последний день ноября приехал гость. Обер-лейтенант Тамм пожелал навестить своих солдатиков. Этот малый, этот ворон был цел и невредим, свеж и полон энергии. Одному черту ведомо, как это ему удавалось. Глядя на него, можно было подумать, что этот здоровяк фронта не нюхал. Мы же собственными глазами наблюдали его во всех боях, и в том, на снежной равнине, когда в бой вступили танки. Посмеиваясь, он подошел к нам: «Ну что, слабаки, отморозили себе физиомордии? Так бывает со всеми, кто глубоко зарывается в снег. Оставались бы на ходу и неслись за мной — ничего с вами не случилось бы».
Мы не отвечали. Только поражались, что он и из этого ада выскочил без единой царапины.
Обер-лейтенант зашел в избу приободрить тяжелораненых. Мы слышали через стены его громкий трескучий голос, отстукивающий каждое слово.
С Таммом пришел один обер-ефрейтор. От него мы узнали, что наша армия стоит непосредственно под Москвой. В одном месте уже в пригороде. Занятие Москвы — дело дней. Русские, как уверял нас ефрейтор, уже не способны ни к какому сопротивлению. Мы же, напротив, собираемся произвести кое-какие перегруппировки.
Обер-лейтенант вышел из избы и крикнул нам: «Ну, радуйтесь! Доктор считает, что вас не придется отправлять на поправку в тыл, через несколько дней вы сможете вернуться в строй!»
Мы переглянулись отнюдь не радостно.
— Наступил декабрь. Было холодно, но ясно и сухо, как вообще зимой в России в этих местах, и, когда ты тепло одет, этот холод как-то чудесно очищает и освежает. Нога моя почти зажила, я придумывал для врача все новые жалобы — горячего желания вернуться на передовые не испытывал. Нос у Ганса казался вылепленным из воска, однако врач уверял, что тут все в полном порядке. Зато уши, жаловался врачу Ганс, еще очень болят. В этом лесном лазарете нам пока жилось неплохо.
Как-то в солнечный декабрьский день — да-да, солнечный, хотя термометр упал до тридцати четырех градусов ниже нуля, — по лазарету прошел неспокойный шепоток: русские будто бы перешли в наступление. Мы с Гансом пренебрежительно усмехнулись: русские — и наступление! Да они уже не способны даже к мало-мальски серьезному сопротивлению, о каком же наступлении может идти речь… Обычно, однако, в таких ретирадных слушках всегда бывает зерно правды, но на сей раз все это, конечно, игра воображения, рожденная бессмысленным страхом, в чем мы с Гансом были твердо уверены.
С непотревоженным сердцем вернулись мы на наше местечко за избой. А все же нет ли тут чего-то похожего на правду?.. Мы смотрели на гигантские сосны и грезили… грезили.
Наутро нас разбудил гул артиллерийского огня. Мы вскочили, пораженные. «Они уже здесь!» — крикнул кто-то. Глухо рвали воздух залпы тяжелых орудий. Значит, все-таки!.. Многие все еще отказывались верить в нечто непостижимое. Русские перешли в наступление?! После того, что пять с лишним месяцев непрерывно отступали и подпустили наших чуть ли не вплотную к своей столице?!
В это утро все поднялись раньше обычного. Раненые, которые еще вчера не могли шевельнуться, вдруг встали на ноги. Все, кто в состоянии был ковылять, стояли на улице и прислушивались к канонаде. «Километров двадцать пять отсюда, не больше», — раздавались голоса. «Если придут русские, что будет с нами?» — спрашивали со всех сторон. «Сдадимся в плен», — ответил кто-то. Но об этом никто и слушать не хотел. «Сдаться? Как будто они берут в плен! Они тут же перережут тебе глотку, мой милый!» — «Да-да, нянчиться не станут, не могут же они забыть, что наши тут творили!»
Такие и другие реплики нагнетали тревогу в избе. Вот-вот, казалось, вспыхнет паника. Ганс молчал. Я, впрочем, тоже.
Днем доктора вызвали в санитарное управление. Он отправился туда на санях. Мы с Гансом лежали за избой и прислушивались. Около полудня пальба из орудий стихла. Ну, значит, все-таки!..