Но только мы выехали на простор, как вдруг на перегоне дядя Нику изо всей силы нажал на рукоятку и остановил поезд так, что вагоны столкнулись, пронзительно лязгая буферами. Я вместе с лопатой едва не завалился в топку, унтер-офицер упал на дядю Нику, точно манекен, а двое солдат покатились по полу. Сзади донеслись испуганные крики немцев. Дядя Нику проворно соскочил с паровоза и, прежде чем немцы сообразили, что произошло, принялся разбрасывать крупные камни, наваленные на рельсах перед самым паровозом. Когда унтер-офицер опомнился и, перепуганный, подбежал к нему, он показал ему камни и знаками объяснил, что они были навалены на рельсах.
— Gut… Sehr gut! — воскликнул немец с мгновенно изменившимся, просиявшим лицом.
Несколько минут спустя дядя Нику вернулся на паровоз, задержался на лесенке и крикнул немцам, которые продолжали толпиться около состава:
— Fertig… Fertig![15]
Мы снова поехали и опять набрали такую же бешеную скорость, как прежде. Над холмами и у горизонта, над дальними полями, небо утрачивало постепенно дневную окраску, делалось темно-синим; надвигались сумерки, уже пеленой потянулся туман, как будто накапливаясь на рельсах впереди нас. Время от времени дядя Нику оборачивался ко мне и глядел с каким-то особенным выражением, в котором были и радость и тревога. Лишь теперь я сообразил: он остановил поезд на полном ходу только для того, чтобы опробовать тормоза. Должно быть, он также определил расстояние, которое достаточно для торможения, чтобы хвостовые вагоны на ходу не сошли с рельсов на поврежденном полотне.
— Все в порядке, Маноле! — усмехался он.
На прежней скорости мы пролетели Инотешти. Дядя Нику знаком велел мне больше не бросать уголь в топку, а сам замер на своем посту — у окошка. Сумерки скрывали теперь и холмы и поля темной пеленой, прозрачной, как паутина. Поезд двигался по плавной кривой на равнине, и нам был виден весь состав — вагоны, заполненные немцами, — затем с протяжным свистом он вошел в выемку, поросшую колючим кустарником и акацией. Полотно уходило книзу, постепенно скрываясь в тени, пропадая среди размытых откосов.
Так мы двигались еще несколько сот метров, после чего поезд вошел в зону полного мрака… И в этот момент мы внезапно опять остановились, словно ударились о стену; паровоз, скрежеща неподвижными колесами, заскользил по рельсам, вагоны заскрипели, ударяясь друг о друга и сзади всей массой наваливаясь на нас. Снова немцы сгрудились, посыпались между вагонами и прямо на насыпь, вопя от ужаса. Дядя Нику мгновенно повернулся к унтер-офицеру, хотел схватиться за него, а тот направил пистолет ему в грудь. Я даже сам не помню, как взмахнул лопатой, — они оба замерли, ошеломленные… Дядя Нику опомнился первым и махнул рукой вперед, туда, где перед паровозом были свалены ветки акации. Опомнился и унтер-офицер — толкнул старика стволом пистолета, и оба они покатились вниз, на насыпь. Дядя Нику окликнул меня, и мы с ним вместе, понукаемые немцами, принялись растаскивать завал из веток. Однако путь оказался разрушенным: шагах в десяти от паровоза два рельса были сняты и унесены. Увидев полотно без рельсов, немец с пистолетом накинулся на дядю Нику. Тот заслонился от него веткой, которую держал в руке, потом не торопясь зашагал обратно к паровозу.
В тот же миг темнеющая впереди куща акаций осветилась веселыми огоньками и в беспорядке загрохали орудия, застрекотали пулеметы. Румынские солдаты, спрятавшиеся в акации на откосах, открыли по составу огонь. Унтер-офицер зашатался, словно получил неожиданный удар, обернулся и опять замер, с трудом держась на ногах, с потемневшим, перекошенным лицом… Дядя Нику обеими руками схватился за живот и будто сломался, оседая на насыпь, рядом с немцем, который упал вниз лицом. В страхе перед немцами, оставшимися на паровозе, я кинулся к дяде Нику, чтобы оттащить его в безопасное место. Немцы, однако, уже не могли мне помешать — из зарослей выскочили несколько наших солдат и взобрались в кабину паровоза.