В Бузэу мы ворвались на полном ходу, с долгим, оглушительным свистом. По перрону и вокруг вокзала, по ближним и дальним улицам, возле депо и вереницы пакгаузов — всюду расхаживали румынские часовые, были расставлены пулеметы, несколько орудий. Дядя Нику обернулся ко мне, глаза у него сияли. Немцев сразу покинула храбрость, однако они не ушли ни от окон, ни от пулеметов, установленных снаружи — на платформах и крышах вагонов. Снова сошел толстый офицер и твердым и размеренным шагом принялся разгуливать вдоль состава — так, что щебень скрипел у него под подошвами. Два осмотрщика вагонов, ожидавшие нас с молотками в руках, начали со всех сторон оглядывать и обстукивать колеса; затем дежурный стал записывать номера вагонов и пристально разглядывать, чем загружен каждый из них. От него мы узнали: в Плоешти все еще идет бой, и здесь, в Бузэу, на аэродроме в Зилиште, а также на дороге, что ведет к повороту на Бузэу и дальше на Ардеал, идет бой с немцами.
Мы надеялись, что наш рейс завершится здесь, в Бузэу, ожидали, что наши, захватившие станцию, атакуют и разоружат немцев. Однако мы ошиблись: были приняты все меры, чтобы помешать немцам выйти из вагонов и избежать схватки с ними. Ловушка, как выяснилось позже, была приготовлена для них впереди, там, где мы и не предполагали. Потому я и дядя Нику прямо остолбенели от удивления, когда увидели начальника станции на путях с зеленым флажком, разрешающим нам следовать на Плоешти. По левую руку от него таким же, как и он, мерным шагом шествовал деповский рабочий, одетый в почерневшую от мазута и угля спецовку; время от времени он внимательно оглядывал вагоны с немцами. Начальник станции взял наш путевой лист и принялся рассматривать его и писать какие-то цифры — якобы для дела. При этом, не отрывая глаз от документа, он бормотал вполголоса, так, чтобы немцы не могли его понять:
— Будьте особо внимательны на перегоне Инотешти — Альбешти… На пути завал из веток акаций… Вам следует быть там, как только начнет темнеть. Примерно через час…
Дядя Ниму взглянул на часы и быстро повернулся ко мне:
— Угля… полную топку угля, Маноле!
Начальник станции еще немного подержал путевой лист и протянул его рабочему. Тот тоже «читал» его несколько минут и делал в нем карандашом какие-то пометки. Затем проговорил полушепотом, но отчетливо:
— Там вас ожидают наши солдаты… Они позаботятся об этих… А сами вы должны, как сумеете, избавиться от тех, что на паровозе… — После этого он с улыбкой вернул путевой лист дяде Нику, при этом оказал, пытаясь запутать немцев, если они что-нибудь поймут: — Учтите, в Плоешти вас ждут с боеприпасами наши — у шлагбаума, что возле нефтеочистительного завода.
Дядя Нику взял путевой лист и поднес руку под козырек. Потом повернулся к рычагу. Помедлил, успокоился. Паровоз некоторое время пыхтел на месте, будто его сдерживали, и легко тронулся, увлекая за собой вагоны. Мы сразу же стали наращивать скорость — ведь меньше чем за час нам нужно было покрыть пятьдесят километров, а это было довольно трудно с таким составом, как у нас.
У немцев все это вызвало новый прилив радости: бледнолицый унтер-офицер с восхищением глядел на убегающие назад телеграфные столбы и кукурузные нивы, то и дело дружелюбно похлопывая по плечу дядю Нику, который, словно окаменев, стоял то возле рычага, то у окошка. Немец даже достал из кармана шоколадку, разломил надвое, дал ее нам с дядей Нику.
— Возьми себе, — приглушенным голосом велел мне дядя Нику.
Он повернул рычаг до предела, и мы помчались, словно ветер, вперед. При такой скорости вагоны скользили будто сами, без паровоза, и только частый перестук колес напоминал о том, что мы едем по рельсовой колее. Ветер свистел в ушах, и вместе с ним уносились назад столбы, заросли акации, поля кукурузы. Справа громоздились, все ближе и выше, холмы, усеянные виноградниками, теряющиеся в тени заката и тумана сумерек. По левую руку засыпали поля, утомленные, сожженные за день подножия с растянутыми, плавными поворотами, причем рельсовая колея сверкала, ничем не занятая, на много километров вперед. Дядя Нику не сбавлял хода даже на поворотах, где насыпь была испорчена, и казалось, вот-вот поезд сорвется с рельсов. Нам уже незачем было смотреть на часы, а только добиваться — скрытно, упорно, напряженно, — чтобы все шло в нужной последовательности. На такой сумасшедшей скорости мы проследовали и Мизил, едва различив тени железнодорожников, они все сошлись на перрон и застыли, по-военному отдавая нам честь, как будто салютуя поезду, который уже обречен на гибель и не вернется. Тогда впервые мне пришло на ум: может, дядя Нику нарочно гонит во всю прыть, чтобы неожиданно въехать на участок, где насыпь повреждена, свалить весь состав…