Только бессилие личности и страх одиночества создало общение между людьми, легло в основу общественного строительства, создавая семью, государство, все виды ассоциаций. Только борьба с голодом, болезнью, смертью и смутным страхом перед тайнами окружающей нас природы двигает наукой. Тот же страх создает религии. Безобразие творит искусство... Мы любим, спим, творим, едим, испражняемся, мыслим, — только потому, что неудовлетворенность вызывает страдание или угрожает им.
Глубоко вдумавшись в любое духовное проявление человеческой личности, мы всегда в корне его увидим скрытое страдание.
"Рождение — страдание, старость — страдание, смерть — страдание, любовь — страдание, желание — страдание, всякая сильная привязанность к земному — страдание!"
Так сказал Будда.
И все наши попытки изменить этот извечный закон жизни до сих пор только приводили к разочарованию, доходящему до отчаяния.
"Все, что с таким страданием и старанием устраивают люди, если и стоит чего либо, то разве только того, чтобы все это с наслаждением бросить!" — говорит Толстой.
По определению Шопенгауэра, жизнь человеческая "подобна маятнику, который качается между страданием и скукой!"
Эти свидетельства мудрых о характере человеческой жизни можно было бы продолжить до бесконечности, но едва ли нужно тратить много слов для доказательства очевидности.
Если бы обладать таким нечеловеческим слухом, чтобы сразу слышать все звуки земли, — сквозь шум лесов и водопадов, сквозь шорох миллиардов движений, стук машин, шепот любовников, смех играющих детей, выстрелы, крик, смех, аплодисменты, свист и брань мировой толпы, — можно было бы различить один непрерывный, ни днем, ни ночью не смолкающий, вечный голос страдания. Стонут и хрипят умирающие, визжат рождающие, дико вскрикивают убиваемые, плачут обездоленные, жалуются обиженные, вопят о помощи погибающие, и все это — крики, стоны, плач и проклятия — сливаются в одну ноту — основную ноту жизни.
Природа не дала человеку возможности слышать все, и в этом большое счастье, ибо среди этой адской какофонии наше существование обратилось бы в сплошную пытку.
Изо всех зол, существующих в мире, самое великое зло — жизнь, ибо она заключает в себе все остальное!..
Однако, существуют люди, которые утверждают, что они любят жизнь, что жизнь есть радость и величайшее благо.
В большинстве случаев это — люди ограниченного сознания, недалеко ушедшие от своего четверорукого предка, вечно поглощенные удовлетворением самых грубых потребностей своего организма. Для прославления жизни им совершенно достаточно материального благополучия, дающего вкусную и обильную пищу, красивую обстановку, развлечения и половое наслаждение. Если они стоят ступенькой выше, они извлекают те же наслаждения из области искусств, из общения с интересными людьми, из легкой игры ума и даже игры в науку. Но это уже предел, и они резвятся в мире, как резвилась обезьяна в тропическом лесу: чем гуще, запутаннее и непроницаемее его листва, тем больше простора для игры — и только.
Другая группа "утверждающих жизнь" состоит из людей, охваченных какой нибудь навязчивой идеей. Это люди или религиозно настроенные, или фанатики социальной борьбы. Первые настолько подчиняют свою жизнь грезящейся им воле какого-то божества что совершенно не способны критически относиться к ней, и если не могут отрицать наличности страданий, то стараются оправдать их какой-то мистической необходимостью. Они рабы по природе. Для них жизнь мудра и прекрасна уже потому, что она послана по воле их Господина. Их счастье в том, чтобы творить волю Пославшаго. Где кончается здесь бред, вызванный причинами, лежащими в основах жизни, и где начинается простая глупость — сказать мудрено.
Что касается людей, охваченных политической борьбой, то в духовной узости их и в их умственном убожестве не может быть сомнений. Как лошадь в шорах, они видят только в одну сторону, и не в состоянии вывести свою мысль из круга одной политической программы.
Если бы они были в состоянии вдуматься в сущность своих идей и стремлений, они должны были бы увидеть, что жизнь, заключенная в рамки исключительно социального благоустройства, до того убога сама по себе, что не заслуживает никакого интереса. Но борьба увлекает их до такой степени, что они уже не в состоянии рассуждать. В самом характере их деятельности есть уже отрицание жизни, ибо они ставят над жизнью идею, во имя которой допускают всякое насилие над чувством, волею и жизнью того же человека, за которого они борются.
Утверждение жизни в устах человека более высокого порядка вызывает только сомнение в его искренности, ибо, желая быть последовательным, он неизбежно вынуждается на абсурдное утверждение, что и в самом страдании есть наслаждение, в безобразии — красота, в нелепости — мудрость, в смерти — жизнь.
Так Фино, один из немногих, имевших смелость дойти до логического конца, уверял в чарующей прелести даже трупного разложения: