— Жизнь продолжается даже в могиле! Жизнь шумная, вечно обновляющаяся! Здесь также любят, рождаются, размножаются, живут, и могильный покой ничто иное, как обман!..
Трудно убедить живого человека в прелести жизни, ссылаясь на веселие могильных червей, творящих тризну на трупе еще так недавно чувствовавшего мыслящего существа, обращенного в кучку зловонной слизи. И так же трудно уверить страдающего в том, что он должен наслаждаться своим страданием.
"Если все в мире чудо, то чуда нет вовсе!"... Если все в мире радость и наслаждение, то ни радости, ни наслаждения вовсе нет. Огульное утверждение жизни есть простое признание факта и отказ от всякой критики, а в том числе, значит, и от критики благожелательной, оправдательной. Для того же, чтобы действительно оправдать жизнь, надо доказать или, что в ней нет страдания, или, что они играют ничтожную роль. Но это сделать невозможно, ибо этого не позволит очевидность, и все попытки в том направлении, повторяю, только вызывают сомнение в искренности или в здравом рассудке.
Правда, остается лазейка, в которой логика противоестественно сочетается с мистическим бредом: можно утверждать, что жизнь прекрасна потому, что в ней все сущее необычайно мудро, а так как страдание и смерть входят в круг жизни, то они также мудры, а следовательно и так же прекрасны.
Но это передержка, ибо мудрость и красота не синонимы. Сказать: это мудро, это естественно, это нужно, не значит сказать, это прекрасно! Если колеса паровоза, которые давят человека, и человек, который под давлением колес превращается в груду мяса и костей, иллюстрируют мудрость и непреложность законов природы, то это нисколько не мешает жертве этих законов испытывать величайшие мучения. Утешать человека тем, что, страдая, он подчиняется хотя бы и самым мудрым законам необходимости, это значит, отнять у человека всякое право сознавать себя, превратить его в ничто.
Всякая цепь имеет два конца. Кухарка, которая жарит карася на сковородке, и карась, который "любит жариться в сметане", несомненно является двумя звеньями одной и той же цепи, но законы природы, исполняющей должность кухарки, и человек, играющий роль карася, имеют право оценивать события каждый с своей точки зрения. Отнять это право, значит, отнять право мыслить, чувствовать и жить.
Все попытки оправдать страдание путем логических построений ничто иное, как простое словоблудие. Правда, фальшь в таком вопросе, который, казалось бы, исключает всякую возможность фальшивить, более чем странна и неожиданна, но не надо забывать, что трусость человеческая велика и она хорошо оплачивает услуги тех, кто "возвышающим обманом" скрывает от них "тьму низких истин". Поэтому нет ничего удивительного в том, что спрос рождает предложение, и многие, даже и большие умы, сознательно или бессознательно берутся за эту задачу.
Впрочем, иногда обманывают сами себя, и тогда остается только с жалостью отнестись к их слабости.
Совершенно единичны примеры истинно мудрых и смелых людей, которые, пройдя через горнило отрицания, приходили к оптимистическому утверждению жизни. Ни в их уме, ни в их искренности мы не имеем права сомневаться, но никогда не надо забывать завета Шопенгауэра:
— Не придавайте значения тому, что я буду говорить умирая, ибо это будет говорить уже не Шопенгауэр, а только его труп!..
Как общее правило — оптимистическое миросозерцание формируется у великих отрицателей вместе со старостью. Быть может, тут играет роль естественное ослабление умственных способностей, но вероятнее, что, когда организм явно начинает разрушаться и призрак смерти встает в непосредственной близости, тогда падает силами и великий дух.
Инстинкт жизни и страх смерти не только не угасают с летами, но, напротив — развиваются до крайней степени. Молодость не ценит жизни, не боится смерти, которую даже и представить себе не может, до того она переполнена жизненными соками. Старость же обеими руками цепляется за остаток дней своих и в ужасе перед черной дырой могилы готова отказаться от опыта всей своей долгой и славной жизни. Поэтому нет ничего удивительного в том, что великие умы, дожив до глубокой старости и почувствовав в костях холод могилы, пали духом и старались набросить хоть какой нибудь покров на свой собственный неизбежный и страшный конец.
Эти последние потуги умирающего духа бывают страшны до смешного. Соломон дошел до бреда о царстве сорока тысяч праведников, Лев Толстой впал в ханжество.
Если бы жизнь человеческая была гармонична и прекрасна, человеку не было бы никакой надобности доискиваться ее смысла и стремиться к лучшему. В каждый момент своего существования он восклицал бы от всей полноты души:
— Мгновение, остановись!.. Ты прекрасно!..
С другой стороны, если бы не было страха смерти, никакие силы, ни земные, ни небесные, не заставили бы человека тянуть жизнь, настолько несовершенную и настолько отягченную страданиями, что она постоянно заставляет мечтать о лучшем, будь то иные формы земного существования или блаженство загробного мира.