- Словом, запрещали нам над морем летать, чтобы, при случае, если собьют, американцы бы не подобрали. У нас в самолётах и средств спасательных морских никаких не было. Значит, ежели упал в воду, то - как топор, рыбам на корм; иначе - подрыв политики страны. А американцам что? у них спасательные жилеты, надувные лодки: надуваются автоматически, только коснутся воды. А в лодке - продуктов запас и “пипикалка”, радиомаяк значит. Поплавают немного в тёплом море, шоколад пожуют, а там катер подплывает и забирает до хаты. Мы, завидовали им, естественно… А они знали, что мы их только над сушей встретить можем, ну, и заходили обычно с моря.
- А вообще они знали, что с русскими воюют?
- А то нет? Знали, конечно, не дети ведь.
- Так вот значит, где спрятана была тайная пружина “холодной войны”.
- Кому холодная, а для нас - самая настоящая горячая. Знай, жми на гашетку. А не нажмёшь, так в тебя нажмут и сделают из тебя фейерверк.
- На каких же вы с ними самолётах воевали? Уж не на “кобрах” ли?
- Да нет, “кобры” тогда уже списали. Сначала на Лавочкиных, а потом МиГ’и получили. А они - на Шутенстарах, Тандерболтах. Шутенстар реактивный, но против МиГ-а слабоват. А Тандерболт, “Громовая Стрела” значит, у них ещё в войну на вооружении стоял. Хорошая машина, и вооружение мощное; но нам они ее по лендлизу не поставляли.
Они ещё на этих Тандерболтах летали, когда мы на МиГ-и пересели, и стало у нас соотношение: восемь к одному.
- Как это?
- А так, что восемь американцев сбиваем, а своего одного теряем.
- Ничего себе!
- Ну, это недолго длилось. Вскорости они Сейбры получили. Самолёт такой же, как наш МиГ, один к одному, и силуэт точно такой же, - не отличишь; и скорость максимальная всего на тридцать км меньше… Они, когда в первый раз залетели с моря на Сейбрах, наше дурачьё в полку обрадовалось: стоят, смотрят: подкрепление, мол, к нам летит. Ну, они и врезали нам “подкрепление”. Не знали, куда прятаться. Потом уж разобрались, что к чему. С того дня выровнялись потери: стали один к одному.
- А где же вы там базировались?
- Да местечко такое, Хой-сю называлось, на побережье. Речка там под тем же названием. Почти на самой 36-й параллели. Там ещё завод цементный стоял, так параллель эта точно через него проходила: и ни они не дают нам этот завод запустить, ни мы им. Не поделили завода, так и стоял. Но зато охота там была, я тебе скажу…! Какой только дичи там нет. Как от полётов выходной, я сразу за ружье, и либо в горы, либо к морю. А в море том отлив большой бывает, - вода далеко уходит. Местные идут с корзинами, собирают водоросли, ракушки. Ну, и пошёл я раз за утками в отлив…
Глава 47
Атомы не умирают
Оцепенело, не понимая, смотрел Илья на крашенную охрой филёнчатую дверь старого фасона, - разом советского и коммунального, - опечатанную обычным домоуправским способом, - наклейкой бумажки с фиолетовыми печатями и неразборчивой подписью. Первая мысль, пытавшаяся как-то ответить на вызов, брошенный этой опечатанной дверью, звучала бы, как: “забрали в психушку!”. И потому, что она таки прозвучала в ушах, высказанная кем-то невидимым, её правильнее было бы назвать по-старинному - “думой”, а не мыслью.
Илья, впрочем, не успел переварить эту думу, как рядом отворилась другая дверь, и показалась из неё соседка: аккуратная лицом старушка с сухими руками, обличающими ветхость; в ватнике защитного цвета, с повязанным на голове платком с узлом у подбородка.
- А что это у Веры дверь опечатана? - напрямик спросил Илья, пренебрегая в такой из ряду вон выходящей ситуации обычными условностями.
- Нет нашей Веры. Умерла она, - помедлив, отвечала старушка.
- Как?! Когда?! - вырвались у Ильи бессмысленные восклицания, - будто бы он мог не допустить смерти и вот только не уследил!
- Три дня, как похоронили. Рак у неё был. Ей всё предлагали операцию, да она ведь отказывалась, - как бы осуждая такую небрежность, поведала соседка, - а теперь уж поздно оказалось….
- Так, так…, - пробормотал Илья, - а что, брат её не знаете, где живёт?
- Брат-то? Он её и похоронил. Всё сделал. Вещи роздали по соседям, - как-то безнадёжно махнула рукой старуха в сторону коммунального двора, каких много ещё оставалось в старом городе.
- Вот как…, ну что же поделаешь? - вздохнул Илья. Среди розданных вещей была и его скрипка, и ещё рукописная книга в твёрдом коленкоровом переплёте - образчик советского самиздата Брежневской поры.
- А вы родственник?
- Нет, просто знакомый, - смутился Илья, вынужденный ко лжи общепринятым языком, который не в состоянии выражать оттенки отношений людей, и груб, как нож скрепера, выравнивающий все бугры на дороге жизни. Этот усреднённый язык не даёт быть искренним в полном смысле этого слова.
А может быть и не зря? Может быть, это блажь и слабость души: обязательно раскрыть свою подноготную первому встречному?
