Одна только Вера молча сидела на крыльце барака, глядя на пламенеющий над лесом закат. Худая, грязная, оборванная она ни разу не мылась, не стриглась и не расчёсывалась с того самого дня, как от разрушенного бомбами вокзала на далёкой родине тронулся увозивший её поезд, и бабий вой потёк над перроном, ровные промежутки которого отмеряли немецкие автоматчики с овчарками на поводках.
Едва ли Вера слышала что-либо о назорействе, если не считать странного и непонятного эпитета Христа: “Назорей”, который путался в голове с “Назарянином”. Она приняла обет назорейства спонтанно, не называя его никак, движимая глубоким нравственным чутьём, которым наделяет только Жизнеподатель. Не оформившаяся личность её возмущалась рабством и сознавала совестью своей, что зажить здесь, в лагере нормальной жизнью, как дома, значило предать дом и признать рабство и плен. Вместе с этим предательством разрушилось бы что-то важное в ней, без чего она не знала бы уже, кто она. Но…, ёлка…, Новый Год! Вера была ещё слишком ребёнком, чтобы остаться равнодушной к такому событию.
- Погляди, сколько у тебя вшей!
И она позволила себя остричь. Девчонки оставили ей только чубчик на лбу (не без ассоциации с “Чубчиком” Петра Лещенко). Этот клок волос, выбивавшийся из-под платка, создавал иллюзию причёски.
Елка выросла в немецком лесу, но занесённая в русский барак она уже не могла оставаться немецкой. Теперь это был Вестник оттуда, из далёкого детства. Веру тянуло к ёлке неудержимо, как железо магнитом. Возле ёлки плен чудесным образом исчез, и она истово принялась украшать Дерево, вложив в это дело всю свою возбуждённую душевным и физическим голодом фантазию. Бумага, жесть, вата, надёрганная из тюфяков - вот ее матерьялы. Благодаря Вере у этой Елки было всё, что полагается, даже Дед Мороз и Снегурочка, и сани. Столь замечательной получилась она, что немцы привезли из города детей посмотреть на русскую ёлку. Они так хотели уверить себя и, может быть, особенно детей своих, что русским рабам живётся хорошо.
Все сдали свои месячные пайки сахара, по 200 грамм, нарвали хмеля и сварили брагу. Нарезали фигурно морковь, бурак, картофель, сделали винегрет. Стол получился на славу. Зашёл в барак комендант лагеря, ему тут же поднесли ковш браги, словно на княжьем пиру. Он выпил, закусил винегретом, захмелел.
“Гут, гут! Руссиш гут!”
Вечером, когда стемнело, пришли ребята французы, принесли аккордеон, и начались танцы. Веру посадили на обычное ее место, на крыльцо, чтобы она следила, не идёт ли полицай, и предупредила в случае опасности.
Девчата танцевали с много большим азартом, чем у себя на танцверандах, до войны. Вера немного завидовала им и негодовала, насупясь: зачем, мол, они веселятся тут, в Германии, во вражеском рабстве.
Показался полицай, делавший обход бараков. Вера подала сигнал. Ребят тут же высадили за окно, выходившее к лесу. Девочки быстренько разделись до трусов и сели в кружок, будто играя в карты…. “Ой! Не входите, не входите, мы раздетые!”
Полицай ушёл. Вера снова уселась на крыльце. Клонило ко сну. Девчата запели красивые украинские песни. Французы подыгрывали на аккордеоне…
Странно, но она уже слышала эти песни, и видела во снах эти бараки, когда война ещё не началась.
“Песни прерванные и снова начатые
Я на краткий услышала миг
Мне приснились бараки дощатые
Возле города Виссензиг…”
Глава 48
Дети в июле рождённые
“Kinder in Juli geboren…” Эта строфа Германа Гессе в немецком её романтическом звучании бросалась во внутренний слух Ильи всякий раз, когда он сопоставлял даты рождений причастных Духу людей. Он не уточнял для себя, какому духу: и не мог бы сказать, например, что это дети его Небесной Матери, и поэтому братья ему. Нет, он просто выделял “духовных” из толпы, и они были ему братьями (или, точнее, “сибсами”). Похоже, он был прав, не интересуясь различиями в духе, - ведь он активно жил в такую узкую эпоху, которая, подобно сезонному “окну”, давала всходы только определённых семян, одного рода.
Всякий раз Илья удивлялся: как плотно эти дни рождений укладывались в последнюю декаду июля.
“Неужто в самом деле июль магический месяц, и есть что-то особенное в детях, рожденных в июле?” “Иисус Христос тоже родился в июле, ведь его зодиак - Ослиные Ясли; теперь это Рак и Лев”.
Вирсавия тоже родилась в июле. Какое поэтичное имя! Оно, конечно, ужасно не нравилось ей самой; было подобно родимому пятну на видном месте, всякий раз обращало на себя внимание, как экспонат кунсткамеры, древний заспиртованный уродец. В домашнем обиходе её звали уменьшительно Веся. Это склизкое во рту прозвище нравилось ей ещё меньше. “Такого имени вовсе нет!” - решила Вирсавия и стала зваться Верой.
Илья вспомнил последний свой разговор с ней.
- Нет, я не верю в смерть, - говорила Вера. - Мне кажется, что человек всё время рождается вновь, и в смерти не всё умирает в нём. Что-то остается. И, кажется, человек живёт не только в настоящем, но сразу и в прошлом и в будущем… Может быть, я что-то неправильно говорю…? Как ты считаешь, Илюша?
