Декан перелистал документы. “У вас всё в порядке, но, знаете, очень сожалею, сейчас у нас нет вакансий. Приходите через полгода, тогда - милости просим”.
Вот так удар! Никита вышел из кабинета оглушенным. Что делать? Если не студент, то кто я? Уклоняющийся от воинской повинности? Через полгода меня загребут!
Последующие несколько дней Никита бесцельно слонялся по коридорам главного корпуса, не приходя ни к какому решению. В начале главы мы как раз и застали его в процессе этих слонов и оставили стоящим перед стендом с фотографиями, чтобы тем временем рассказать историю от начала.
Так он и стоял, не зная, что предпринять. Сессия уже закончилась, начались каникулы, и поэтому в коридоре не было ни души. В этой одинокой тишине дверь деканата открылась гулко, и в коридор вышел Александр Павлович. Никита повернул голову навстречу и зам. декана поймал выражение потерянности на лице его. Всегдашняя неприступная самоуверенность и высокомерие слиняли теперь с этого, так нравившегося Александру Павловичу русского лица. “Гордость нации…” - мелькнуло у него в голове. Добившись своего, он готов был оказать милость. Он обратился к Никите и спросил без обиняков, будто и не было никакой просьбы Никиты перед тем: “Так вы хотите учиться на заочном?” “Хочу” - с готовностью отвечал Никита. “Ну, тогда пойдёмте, напишите заявление”.
На вновь написанном заявлении о переводе зам. декана поставил размашистую резолюцию: “Ходатайствую”, и расписался.
- Ну, вот, это другое дело, - сказал декан заочного, принимая заявление, - а вы говорили, будто не ладите с зам. декана. Вы зачислены на третий курс…”, и он назвал группу, делая одновременно пометку для себя.
Так Никита впервые познал “двуязычие” бюрократии, восточное по духу, и запомнил, что “не возражаю” значит “отказать”, а “ходатайствую” означает “удовлетворить”. Ошеломлённо пережёвывая это открытие, стоя за дверью деканата, Никита вместе со вздохом облегчения покачал головой из стороны в сторону, что означало: “ну и ну!”.
Глава 61
Плац
“Округа стонет!” - патетически восклицал краснорожий майор, стоя на штабном крыльце перед по-ротным строем батальона курсантов, вверенного был его командованию на период военных сборов, проводимых для студентов, обучавшихся на военной кафедре университета.
В мысли майора “округа стонала” от мародёров-курсантов, по ночам совершавших налеты на сады. Но это была неправда. Стонать той округе было незачем: в окрестных садах было полно яблок: они падали, гнили в траве. Можно было, договорившись с колхозом, набрать их целый грузовик и утолить летнюю жажду военно-соборных по свежим плодам. Вместо этого, однако, в обед по-прежнему подавался компот из сухофруктов в алюминиевых кружках, которые так и просились, чтобы их привязали цепочками к бачку. Неоднократные предложения пом-комвзводов из старослужащих о снаряжении специальной “зондер-команды” для сбора яблок и прочих плодов, приносимых окрестной землёй, неизменно отвергались командованием. Естественно, что при таком неразумном отрицании человеческого естества явились самодеятельные летучие отряды, которые, нелегально оставляя часть, решали эту проблему для себя и своих друзей на свой страх и риск. Но их было совсем немного. Известно ведь, что советский студент - это не немецкий бурш семнадцатого века; что он существо довольно робкое. Отходили на промысел не столько любители яблок, сколько любители приключений. Адресуясь именно к их похождениям взывал в пространство плаца краснорожий майор, приподымаясь на носках своих хромовых сапог и снова опадая на пятки, в такт волнам своего зычного голоса.
Может быть его, как патриота, занимали убытки здешнего колхоза? Скорее всего, нет. Колхоз, в сущности, не терпел убытков, так как яблоки собирать всё равно было некому. Однако дРлжно было колхозу сделать вид, что он радеет об общем добре, и майору, в свою очередь, нужно было показать, что он тоже общественно-сознательная личность и понимает заботы колхоза. Поэтому майор играл: он играл роль Тимура, а “мародеры” представляли шайку Квакина.
Илья всматривался в бритое, натужное лицо под фуражкой…
Майору было трудно. Он ощущал недостаток власти. Внешне всё было, как обычно: привычные для глаза ровные ряды пилоток и гимнастёрок цвета тины, со сверкающими пуговицами и бляхами ремней, начищенные кирзовые сапоги…. Но души, которые таились за этими наглухо застёгнутыми, несмотря на жару, воротами, были ему непонятны и неподвластны. Ведь это были не обычные солдаты, но студенты университета (!), перед которыми он, в сущности, очень робел, потому что был “сугубым” провинциалом, впитавшим весь советский порядок ценностей. Прямой опасности, как будто, не было: никто из курсантов всерьёз не нарушал устава и порядка прохождения сборов, но… было в поведении их нечто такое, неуловимое, что смущало майора.
