Кровь - лучшая пища: она разнеживает. Человеку понравилось питаться кровью. Но, чтобы убивать, потребна сила и труд. Тогда человек придумал машину убийства, а сам стал нежиться в потоках крови. И Жизнь отомстила человеку тем, что у него родились бессильные дети, которые могут только пить кровь, но неспособны сами добыть её.
Илья хорошо чувствовал это бессилие перед лицом “твёрдой пищи Писания”: когда есть представления о “добром” и “лукавом”, но нет личной силы, способной сообщить этим представлениям действительность. Оказалось, что изощрённое умение в потреблении комфорта, наслаждений, и в освежении распалённого жизнеощущения, это совсем не то, что нужно для жизнеутверждающего поступка.
“Ловушка Сатаны - думал об этом Илья, - пустое поле произвола, где нет никакой правды: где правильно то, под чем в данный момент оказалась более высокая волна душевного моря”.
Выяснилось вдруг, что послушание в иерархии господств это не просто помеха в потреблении крови; что за ним стоит возможность жизни в силе, господстве и пастырстве. Жизни единственно свободной, потому что жизнь в свободном поиске удовольствий оказалась жизнью раба: за лёгкую жизненную энергию пришлось заплатить рабством у бесов.
Раньше Илья думал, что бесов можно уболтать, уговорить, что ими можно манипулировать с помощью речи, - главное, правильно выстроить систему ценностей (будто бесу сладострастия можно доказать, что горькое лекарство ценнее). Теперь же выяснилось окончательно, что этот приём не срабатывает. Портрет чтимого прежде Николая Бердяева был теперь стыдливо завешен в душе.
Илья захотел быть вороной. Он ощутил зависть к ней и уважение. Пытался, было, ей подражать, но куда там! Недолго удавалось держать плечи и голову, а ещё менее - сохранять спокойствие. Илье хронически не хватало силы воли, власти над собой. Но где и как было ее добыть? Он не знал. Всё, что он умел - это игра в “замри!”. И он пыжился, изображая из себя статую эллина.
Так вот сказывались пороки его сиротского анархического становления: “Я сам себе господин!”. Господин 420, вот какой ты господин! - ругал сам себя Илья. В своё время ему якобы помешал авторитет старших: он увидел в нём лишь посягательство на свою свободу (на беду, то было время вульгарного романтического воспевания вольности). На деле, конечно, авторитет просто мешал ему проводить в жизнь принцип удовольствия, который в детстве и юности имеет такое богатое жизненное оправдание в животной силе роста. Так Илья оседлал чёрта и попал под власть его.
Теперь он познал своё рабство и хотел бы освободиться, но ему не хватало как раз помощи авторитета. И даже сознание важности выстраивания душевной жизни в партнерстве с авторитетом, и сознание невозможности стать господином самому себе вне иерархии господств, не помогало, так как он обнаруживал лакуну в своём внутреннем коммунионе и нехватку душевных сил. Привыкнувши никого и ничего не уважать, кроме собственных импульсов, соображений и воображений, Илья не научился извлекать из уважения и любви к старшему силу, потребную для осуществления господства в своём душевном домостроительстве.
До сего дня Илье очень нравилось ощущение особой лёгкости в теле, переходящее в настоящий полёт, и он часто летал во снах и наяву, седлая ветер, подобно даосу-отшельнику. Теперь Илья усматривал в этом признак греховности. Грешники легковесны: они не тонут в воде, и всякий ветер носит их. Нынче Илья лёгкости предпочел бы важность, то есть тяжесть, инертность, которая позволяет сохранять недвижность и не следовать за всяким “ветром перемен”…
Илья понял, как не хватает ему этой инертности, которой обладает всякая тварь под небом: как нужно ему сидеть спокойно в своём “красном углу” и быть нелёгким на подъём; созерцать входящих, но не на всякое чиханье здравствовать. И ещё, быть инертным значит, сделав единожды выбор, уже более не колебаться под воздействием переменчивости плодов. И эта важная устойчивость, - которой Илья начал потихоньку учиться, однажды её почувствовав, - решительно отличалась от той искусственной атараксии, к которой он раньше стремился, снижая в своих глазах до нуля стоимости не дающихся ему дел, вещей и положений; нигилируя словами то, чего он опасался вовне. То было неустойчивое, пугливое равновесие лисицы, убедившей себя в том, что виноград зелен. Теперешняя устойчивость достигалась не уравновешиванием влияющих потенциалов, а за счет силы и власти, независимых от внешних силовых полей.
