Он увлеченно рассказывал о своей жизни в университете, о царящей там благородной одержимости наукой, о “Кастальском духе”. Женщине Илья явно нравился: она смотрела на него восхищённо. Видно было, что идеалы самозабвенного служения науке, которые проповедовал Илья, находили живой отклик в её душе. Мужчина, напротив, был сдержан. Он слушал внимательно, бесстрастно, глядя несколько в сторону. Наконец, когда Илья иссяк, он оборотился к нему и спросил с напряжением:
- А события в Чехословакии вас не занимают?
- О нет, политикой у нас никто не интересуется, у нас все ходят как сомнамбулы и решают задачки - Илья отвечал торопливо. Он старался сохранить в интонации предвкушение одобрения своих хвастливых заявлений. Слова его должны были звучать небрежно и снисходительно по отношению к тем, другим, не принадлежащим к избранной расе мыслителей, которых могут волновать подобные пустяки, как августовские дни в Чехословакии. Но с каждым произнесённым словом Илья чувствовал, как под ним разверзается бездна, и его бравая маска бессильно повисает над ней… И вот тогда-то он и увидел эти глаза. В них светились боль, разочарование, жалость, смешанная с отвращением. Отвращением к нему, великолепному Илье! Беседа угасла. Все как-то сразу стали укладываться спать. И Илья вспомнил тот день, когда он поставил крест на политике. То было ещё в политехническом. Жизнь его в то время как-то устоялась и приобрела даже мещанский лоск. Изо дня в день он совершал один и тот же ритуал: гимнастика утром, на свежем воздухе, в любую погоду, затем “ланч” в пирожковой, кратковременное пребывание в институтских аудиториях, - больше ради встречи с друзьями, чем ради учёбы, и, кульминация дня - обед в ресторане, что по тем временам, хотя и стоило недорого, но представляло собой известную дерзость и претензию, как знак принадлежности к верхним слоям истэблишмента, представители которого могут позволить себе не спешить за обедом и тратить на него более рубля в день.
И вот здесь-то, в ресторане “Южный”, за столом, в ожидании заказанного блюда, Илья прочитывал центральную газету, которую покупал в киоске напротив, сдабривая чтение минералкой и салатом. Читал он также еженедельник “3а рубежом”, который тогда только начал выходить и, будучи заполнен целиком гебешной “дезой”, изображал собою советский объективизм.
Передовицу газеты он, поначалу оставлял без внимания, как и большинство читателей, но в какой-то момент особенно глупой сытости, он настолько проникся сознанием своей причастности Стране, что пришёл к заключению о необходимости прочитывать её (передовицу, то есть); так как понял, что она призвана руководить его патриотическими чувствами. Но именно потому, что на его долю оставались лишь чувства, лишь стороннее созерцание и сопереживание с доблестными бойцами за урожай и план, а ни в какой реальной общественной жизни он не участвовал, то ему вскоре наскучила политическая информация, и он перестал читать передовицу.
В скором времени после, в разговоре с отцом, который приехал навестить его, и, как всегда, предложил ему на просмотр избранные статьи из газет, Илья скептически заметил, что читать их нет нужды, так как всё равно “от нас ничего не зависит”, и “всё решается за нас наверху”. Причём в словах этих не было никакого осуждения, но, напротив, - некоторое довольство тем, что есть люди, способные избавить его от хлопот по устройству мира, и которым можно абсолютно доверять в сказанном деле.
В этом довольстве Ильи своей невольной отстраненностью от хлопот политических сказалось не только безусловное и пассивное приятие наличной политической реальности, но также то идеальное личное устремление, которое естественно вырастало из Кастальского духа, ещё гнездившегося в науках теоретических, но уже изгнанного из наук практических. То было устремление к созданию (или усвоению) всеохватывающего мировоззрения, которое бы всё объяснило, обеспечило бы власть над хаосом, то есть дало уверенную ориентировку в жизни и прочное положение “знающего”. Единение с мировым духом через всепонимание - вот чего хотел гений Ильи, очевидный гегельянец.
Стремление к всеобъемлещему мировоззрению, обладание им, как предпосылкой жизнедеятельности, М. Хайдеггер находил присущим Новому Времени, а именно в нём, в Новом Времени, мы и находим нашего героя, хотя так называемый “западный”, или “свободный мир” уже перешагнул в Новейшее Время, в котором “мировоззрение”, как основа личности уже подверглось осмеянию и отрицанию, будучи потеснено нравственным, деловым и религиозным практицизмом.
