Для Ильи же, выросшего в обществе, прочно застрявшем в Новом Времени, осуществлявшем политические фантазии, поиск и составление для себя такого “мировоззрения” были обязательной предпосылкой всякого возможного свершения и выдвигались на первый план, как первая фаза всякого подвига. Ницшеанская же революция, свободная от рефлексии, под лозунгом: бери своё не рассуждая, - была ему чужда и отпугивала. Иррациональная, непредсказуемая сила, не подчиняющаяся системе умопостигаемого космоса, не опирающаяся на мировоззрение, - против неё нельзя защититься доводами. Рациональные ценности - защита слабых натур, обладающих умом, но лишённых силы воли; и человек, стоящий вне умозрительных ценностей, конкретный во всём, страшен для них. И насколько последнего привлекает быстрое инстинктивное действие, приносящее плод, настолько же Илью привлекал образ неподвижности в башне из слоновой кости, где он мог бы в покое предаваться своим созерцаниям, не приносящим никакого иного плода. Мечта Эйнштейна о том, чтобы сделаться смотрителем маяка, вызывала у Ильи живейшее участие и понимание.
Хотя герой наш был, в числе многих сверстников, подхвачен был волной послевоенного всплеска НТР, когда вновь на краткое время показалось, что наука способна осчастливить человечество, его идеальные устремления были чужды науке: они были лишь околонаучной мишурой. Но мишурой столь блестящей, что в её блеске тускнели прочие мирские дела.
И вот теперь, под взглядом горестных глаз случайного вагонного попутчика великолепная эта иллюзия незаметно растаяла. Она не ушла из ума, она ушла из сердца. Илья в один миг перестал верить в “башню”, и даже не осознал этого. Мнимая заоблачность учёной фантазии не выдержала столкновения с человеческой трагедией, отразившейся в обыкновенных человеческих глазах.
Когда месяцем позже Илья вернулся в институтские стены для продолжения курса, он обнаружил, что интерес к физике у него утрачен. Священное одиночество жреца науки, ранее столь желанное и исполненное радости, начало тяготить его. Недавно ещё презираемые мирские утехи вновь потянули его к себе, и Илья не замедлил найти выход в мир из своей кельи. Этим выходом оказался его двоюродный брат, который когда-то давно, вместе с Ильей, тоже бредил великими загадками Природы, поисками Единой силы и т.п., но давно же и бросил эти мороки и теперь готовился на офицера в здешнем военном училище; был женат, имел множество приятелей, играл и пел на гитаре песни Высоцкого, Визбора, Кима и Окуджавы, собирался вступить в партию, ради карьеры, - словом, был человеком вполне “светским”, а вернее сказать “советским”. У него-то Илья и познакомился с Евгенией. Конечно, Илья едва ли привлёк бы её, не будь она, как и он, провинциалкой, и не броди в ней та же идеальная закваска, что и в Илье. Эту идеальную часть её натуры Илья околдовал своим бездонным космоцентричным взглядом созерцателя. Но другая, чисто женская её часть, искала другого.
Оттого любовь их протекала не гладко. Женя раздваивалась между Ильей и его бравым братом, не гнушалась мелким женским лукавством, чем несказанно оскорбляла Илью. Такое поведение Жени ещё ниже роняло Илью в собственных глазах и делало угнетение, в котором он теперь пребывал, почти непереносимым.
Добравшись, наконец, сквозь пыльную мглу улиц до дома, в котором снимал комнату, Илья с некоторым облегчением вошёл в прихожую, снял ботинки и хотел, было, сунуть ноги в свои шлёпанцы, но их не оказалось на месте. Это немало удивило Илью, и он решил, что тапочки, верно, остались в комнате. Он вошёл в залу в носках. Навстречу ему вышла хозяйка, украинская крестьянка, которую отличало умение находить в отношениях ту единственно верную тропинку, на которой в миру происходит встреча с Богом. Это её качество будет позднее восхищать Илью, когда дом этот отойдёт в область воспоминаний, сейчас же он не вычленял его из общего облика хозяйки.
- А вот и Илюша пришёл. И никто тебя не встречает? - смеясь по-доброму глазами, певуче проговорила Евдокия Кондратьевна.
- Ах, тётя Дуся, кому я нужен, такой! - в сердцах отвечал Илья, выказывая в интонации своей всю ту горечь самоуничижения, которой он был пропитан.
Илья ступил в свою комнату, и тут же кто-то бросился ему на шею и повис на нём нетяжело, прижимаясь всем телом. То была Евгения, его шлёпанцы облекали её ступни, - так отыскалась пропажа.
Хотя чувства Ильи к Евгении были искренни, объятие их было не совсем чистым: поцелуй чересчур орализован, и рука Ильи упокоилась не на талии, а на ягодицах возлюбленной. Если бы некий мысленный наблюдатель мог в этот момент заглянуть в души наших героев, то он увидел бы, что, помимо испорченности, с обеих сторон имеет место некоторое преувеличение или, говоря по научному, “аггравация страсти”.
Глава 14
Восток оплодотворяет Запад.
