На дочке, что называется, лица не было. Она заикалась. Страх и волнение слышались в её голосе. “Я его узнала, я его узнала…!” повторяла она. Не без некоторого труда Рустаму и Илье удалось понять, что из ночного забытья, - беспокойного из-за полной луны, - эту растерянную и дрожащую женщину исторгло привидение: закутанная в белую простынь фигура, желавшая слиться с лунными грёзами, прикинуться инкубом, и в этой маске безнаказанно похитить честь женщины. Но когда “привидение” попыталось неуклюже взобраться на неё, Тоня узнала в нём своего отчима. У неё даже не было сил кричать. Кроме того, она боялась смертельно ранить душу своей матери. Будучи довольно сильной, она отпихнула от себя насильника. Простыня слетела на пол. Увидев, что он разоблачен, отчим сначала пытался ей угрожать, а затем, увидев, что она направляется к выходу, поспешно бежал, не забыв прихватить простыню.
Этой Тоне было что-то около тридцати. Она развелась с мужем несколько лет назад и заметно тосковала по мужчине. Её против воли тянуло к двум молодым холостякам, живущим в дворовом флигеле, и она под разными надуманными предлогами несколько раз заходила в гости к героям нашего повествования. Мать Тони, хозяйка дома, ругала дочь за эту нескромность.
Илья и Рустам, как подвизающиеся на пути праведников, хотя и понимали желания молодой женщины, но встречали её, разумеется, очень сдержанно. Илья усматривал у неё признаки истерии на почве сексуальной депривации и, памятуя об этом, - как и вообще из своего скептического отношения к женщинам, - не поверил в ночное привидение, хотя с готовностью согласился принять меры к успокоению напуганной соседки, но про себя, при этом, думал, что по-настоящему успокоить её может только хороший елдак.
Рустам, в отличие от Ильи, сразу же поверил Тоне, и им овладела гневная энергия Робин Гуда; он бросился на обличение гнусного старика, Илья семенил за ним больше для проформы.
Отчиму Тони было за шестьдесят. Он принадлежал к когорте новомодных старичков Брежневской эпохи, владельцев собственного автомобиля, который составлял их капитал, с каковым капиталом пустились они на склоне лет на поиски так долго откладывавшегося счастья. Расставшись с надоевшими жёнами, не связанные более повзрослевшими детьми, они бросали всё, забрав автомобиль, служивший пропуском в мир дешёвых наслаждений, вступали в новые браки и вовсю пользовались продажной любовью на заднем сидении. Провинциальные девы веселья давали им за “эх, прокачу!”, и в этом было одно из чудес автомобилизации России.
На момент описываемого нами ночного происшествия отчима не должно было быть в городе, так как в это горячее время медосбора он находился в полях вместе со своей передвижной пасекой и автомобилем. Для Ильи это обстоятельство было аргументом в пользу предположения о галлюцинаторном бреде. Но Рустам сразу же предположил, что порочный старик, полагаясь на своё пасечное алиби, тайно прикатил в город, выбрав ночь полнолуния, оставил автомобиль поблизости, за углом, и, имея ключи от дома, тихонько пробрался в спальню падчерицы. Проверяя это предположение, казавшееся Илье совершенно фантастическим, друзья, наспех натянув на себя штаны, выбежали на улицу, с целью обнаружить автомобиль. Разбежавшись в противоположных направлениях, они обследовали прилегающие улицы, но машины не обнаружили. Очевидно, что старик, если только это был он, давно укатил на своей борзо бегавшей “Победе”
Рустам кипел негодованием, а Илья продолжал сомневаться. Ему трудно было поверить в подобное изощренное зло. В выходке старика, с точки зрения логики, для Ильи, впрочем, не было ничего удивительного. Логика была ему понятна, но это была логика фантазии. Такой фантазией мог бы согрешить и сам Илья, - “над кем хуй не владыка?”. Но ему трудно было поверить, что подобную фантазию можно решиться претворить в жизнь. Это, впрочем, лишь отчасти служило причиной его недоверия свидетельству Тони. Отчасти же, он не хотел верить потому, что наличие зла здесь и теперь, у него под боком, а не в туманном временнРм и пространственном “далёко”, осложняло жизнь, требовало какой-то реакции, заставляло определиться в отношении к человеку, с которым до сего дня всё ограничивалось столь удобными взаимными поклонами и незначащими фразами о погоде. Требование же конкретно определиться было весьма тяжёлым для Ильи, так как он был мучительно неуверен в себе, внутренне растерян, и, если сохранял кое-как наружную маску уверенности, то при любом требующем усилия противостоянии, эта маска могла рассыпаться, обнажив плаксивое бесхребетное существо. Естественно, Илья этого боялся.
