Первый звоночек для постельничего прозвучал следующей зимой, когда в Константинополь прибыло посольство от Атиллы, которое возглавляли Орест и Эдекон. Последнему и предложили убить шаньюя. Не знаю, кто посоветовал Хрисафию подкупить моего командира, но явно это был человек, который абсолютно не разбирался в гуннских делах. Эдекон был бы одним из последних, к кому бы я посоветовал соваться с предложением продать душу за пятьдесят либр золота. Наверняка оба посла были предупреждены Атиллой, что кому-нибудь из членов делегации предложат рискованное и прибыльное задание. Эдекон сделал вид, что заинтересовался, но сказал, что так много золота должен привезти кто-нибудь другой, иначе его сразу заподозрят. В обратный путь вместе с гуннским посольством поехало и римское, в которое включили Вигилу, одного из верных шестерок Хрисафия, доставившего золото на гуннскую землю. Там римлянину сказали, что надо еще пятьдесят либр, чтобы подкупить охрану шаньюя. Вигиле, привыкшему к продажности имперских чиновников, даже в голову не пришло, что его разводят, как лоха. Он смотался в Константинополь еще за одной партией золотых монет. Вот тогда его и взяли в обработку. Вигила сдуру включил в посольство своего сына Профима, чтобы тот набрался дипломатического опыта. Вот и набрался, наблюдая, как отец сдает Хрисафия после того, как пообещали казнить сына, если не скажет правду. Затем Орест вернулся в Константинополь, отдал Феодосию Второму все золото, привезенное Вигилой, и потребовал за последнего выкуп всего в либру золота, но с добавкой к ней еще и головы Хрисафия. Само собой, сдавать любимого постельничего Каллиграф не стал. Зато выполнил все остальные требования Атиллы, в том числе и выкупил Вигилу.
Этот выкуп и еще пятьдесят либр золота Орест завез ко мне домой.
— Атилла сказал, что это тебе за то, что ты был прав, — передал посол на словах и сразу спросил: — А в чем ты был прав?
— В том, что гунны ценят шаньюя дороже золота, — ответил я.
— Это точно, — согласился Орест, но по глазам его было видно, что ответ на свой вопрос не услышал.
Второй звоночек прозвучал летом, когда император вернул ко двору свою сестру Пульхерию, которая ненавидела постельничего, потому что из-за его интриг была отправлена в ссылку. Даже мой тесть не знал, зачем Феодосий Второй сделал так. Скорее всего, чтобы создать противовес Хрисафию Эттоме, который в последнее время стал слишком часто ошибаться.
Не знаю, кто был автором третьего и последнего звоночка, Флавий Аспар или Пульхерия, но проделано все было великолепно. Однажды холодным зимним днем Феодосий Второй решил вдруг прогуляться по дворцу и совершенно случайно увидел, как его любимый красавец-постельничий прелюбодействует с рослым и крепким готом из преторианской гвардии. Как и положено рогоносцу, Каллиграф был жутко ревнив. Хрисафия Эттому тут же сослали в его азиатское имение, а преторианца сделали одного роста с Феодосием Вторым, укоротив на голову.
Управление империей перешло к Пульхерии, которая первым делом начала зачищать сторонников свергнутого фаворита. К ним относился и мой тесть. Может быть, потому, что никто не знал о его участии в интригах Хрисафия Эттомы, или потому, что последние года два жил в Филиппополе, столице диоцеза Фракия, и не участвовал в придворных разборках, или в благодарность за быстрое восстановление стен Константинополя после землетрясения, Флавия Константина всего лишь понизили в должности на одну ступень, вернув к управлению провинцией Европа. Нет худа без добра: моя теща была несказанно рада возвращению в столицу.
