Я был на левом фланге в седьмой шеренге и ближе к фаланге в надежде, что в этом месте до меня дело дойдет не скоро, если вообще дойдет. Все оказалось с точностью до наоборот. Сперва Эдекон повел нас вперед, а потом повернул вправо для удара в правый фланг клину. Глупо бросать конницу на стену щитов, если нет длинных тяжелых копий. Обычно пехотинцы еще и бьют мечами и копьями по щитам, пугая лошадей, которые останавливаются метров за десять и, за редчайшим исключением, отказываются скакать на погибель. В данном случае сплошной стены не было. В классической древнегреческой фаланге на правом фланге стояли левши, которые держали щит в правой руке, а копье в левой и могли защищаться. Здесь же был, так сказать, германский вариант с правшами, которым, чтобы закрыться щитом, приходилось вываливаться из строя. Подобные действия не были отработаны, поэтому нам представилась возможность без особой сложности врезаться во вражеский клин. Я влетел между двумя педами, которые повернулись к нам лицом и оказались впереди строя, ударил правого пикой в голову. Не заметил, пробил шлем или нет, но удар ему явно сбил, чем помог своему соратнику, скакавшему справа. После чего я отбросил пику, потому что в ближнем бою не так удобна, как сабля, которую вытянул из ножен. Дальше сек тех, кто справа, проталкивая коня вперед. Те, кто слева, кололи меня по щиту, шлему, доспеху, особенно по поножам. Чем именно, не видел, щит мешал, но серьезную рану так никто и не нанес. Может быть, все-таки смогли бы, если бы римляне не дрогнули и не начали разбегаться. Пространство перед тобой как бы растягивается, отдаляя вражеских воинов друг от друга, а затем сперва дальние, а потом и ближние поворачиваются спиной к тебе и бегут, стремительно набирая скорость. Обычно я не гоняюсь за драпающими, но на этот раз, наверное, накопилось раздражение из-за частых ударов по доспехам, поэтому долго скакал и рубил всех подряд, пока не добрался до кладки из камней, ограждавшей поле с клубками сухой бобовой ботвы, которую не сожгли, наверное, из-за приближения нашей армии. На обратном пути попробовал найти свою пику. Как в воду канула. Взял вместо нее два копья с ланцетовидными наконечниками, чтобы переделать их в пики. Мне не нужны режущие свойства ланцетовидного наконечника, только колющие крепкого граненого, способного пробить доспех. Заодно снял с грязной шеи убитого педа толстую серебряную цепь, на которой висел обычный плоский прямоугольный камень с высеченной на нем руной — двумя прямыми углами, которые пересекались, образуя в центре ромб. Позже германец из моего отряда объяснит, что данная руна обозначает везение, удачу. Я отдал ему этот камень, чтобы меня не постигла та же удача, что и предыдущего владельца.
К Атилле прибыли на переговоры чиновник Анатолий и Теодул, командующий конницей Фракии. Шаньюй принимает их в новом огромном шатре из кожи, покрытой алой таканью, который раньше принадлежал Флавию Аспару. «Великий полководец» удирал так быстро, что даже не забрал из шатра личные вещи и армейскую казну — два больших сундука с серебряными монетами и один поменьше с золотыми. Нашедшие это богатство германцы передрались, убив несколько человек. Победивших потом казнили по приказу Атиллы. Даже обнажить палаш на соратника считается в гуннской армии преступлением, караемым смертью. То же самое и за сокрытие добычи. За дешевую, конечно, никто ничего не скажет, но за попытку заныкать сундук с золотом убьют сразу. Переговоры длятся уже часа два, и вся гуннская армия с нетерпением ждет их окончания. И гунны, и германцы уже навоевались, награбили достаточно, и скоро наступит холодная зима, поэтому хотелось бы возвратиться домой, к семьям, но если не договорятся и пойдем на Константинополь, то стоит задержаться, померзнуть немного, чтобы захватить еще больше добычи.
Я знаю, что осаждать столицу империи не будем, значит, как-нибудь договорятся. Меня больше интересуют личные дела. Я сходил к работорговцу, который выкупил по приказу императора почти две тысячи пленных римских воинов по цене двенадцать солидов за голову. По приказу Атиллы товар подорожал на пятьдесят процентов. Само собой, эти деньги будут удержаны из жалованья пленников, когда вернутся в строй. Не знаю, сколько будет иметь с этой сделки купец, но суетился он здорово, значит, предполагал хороший куш. При этом не гнушался за нуммий доставить письмо в Константинополь. Впрочем, отнесет раб и вернется со второй монетой, которую обязательно даст Ирина. Я напоминал жене, чтобы не покидала столицу, какие бы грозные слухи не появлялись, и обещал вернуться в ближайшее время. С возвращением пока не всё ясно, но пусть ждет. Так ей будет спокойнее.
