Когда Кружилин с Субботиным подъезжали к бригаде, снег прекратился – сразу посветлело, горизонты распахнулись. Земля, еще сегодня утром черная, унылая, обессилевшая, от края до края помолодела и обновилась. Укрытая первым, ослепительной белизны снегом, она будто вздохнула облегченно и, как человек, наработавшийся за день и добравшийся наконец до постели, затихла... Боясь шевельнуться, боясь нарушить этот первый, еще не крепкий, но самый сладкий и пленительный сон земли, безмолвно стояли деревья с отяжелевшими, заснеженными ветками. Безмолвно плавали где-то между серых облаков побелевшие утесы Звенигоры. Утесы то виднелись сквозь клочья туч, то исчезали, и казалось, каменные великаны кланяются земле, свершившей то, что положено свершать ей от сотворения мира каждый год, – весной, проснувшись, зацвесть, все лето зреть и наливаться силами, а осенью радостно и щедро рожать и, обессилев, ложиться под снег и копить всю зиму новые жизненные соки.
Панкрат Назаров действительно спал на деревянном расшатанном топчане, прикрывшись тулупом. В доме топилась печь, возле которой грузная деваха мыла в тазу картошку. Увидев вошедших, она молча подошла к топчану, вытирая об фартук на ходу руки.
– Вставай, дядя Панкрат. К тебе приехали...
Председатель колхоза поднялся, спустил с топчана голые жилистые ноги, закашлялся. Глянув в окошко, он перестал кашлять, по его измятому лицу скользнуло что-то вроде улыбки.
– Зима-матушка, слава тебе, господи... – И только после этого поднял глаза на вошедших. – A-а, вон кого бог послал... Милости просим! Тонька, приставь чайку нам...
– Пейте, вон полная чугунка кипятку. – Девушка легко выволокла ухватом из печки двухведерный чугунище, поставила на стол три жестяные кружки, синюю чашку с медом. – Пейте, а я в стряпку пойду, баб кормить.
– Ступай, ступай, – махнул ей Назаров. И пояснил Кружилину с Субботиным: – Семена вчерась заставил бабенок молотить. А тут дождь хлынул. Едва не угробили семенную скирду-то, язви их... – И, видимо подумав, что приезжим непонятно, как они чуть не угробили семенную скирду, добавил: – Потому что бабье несмышленое – визгу много, а толку мало.
– Мы знаем, – сказал Кружилин. – Петрована Головлева на увале встретили с ребятишками.
– А-а... – мотнул жиденькой бороденкой Назаров. – Так вот и живем.
И принялся обматывать ногу портянкой.
Тонька-повариха перелила кипяток в ведро, оставив немного в чугунке, взяла таз с вымытой картошкой и пошла. Субботин открыл ей дверь. Девушка взглянула на него с неловким изумлением и даже покраснела.
Потом Назаров, Кружилин и Субботин молча пили чай, макая ломтями свежего пшеничного хлеба в чашку с медом.
Окончив чаепитие, Назаров подождал, пока допьют из своих кружек гости. И сказал, опять поглядев в окно:
– Хорошо зима легла. Не на сухую землю. Ну, так с чем пожаловали? Какой мне бок подставлять?
– Ты уже приготовился подставлять?
– От начальства чего хорошего дожидаться? – усмехнулся Назаров.
– Недолюбливаешь, выходит, начальство? – спросил Субботин.
– Дык смотря какое.
– А какое бы ни было, чего тебе бояться? Хлеба нынче больше всех сдал и продолжаешь сдавать.
– Это-то так... – Старый председатель вздохнул и поцарапал в бороде. – А все-таки ласковые слова начальства слушай, а спину, говорят, береги.
– Значит, чуешь за собой должок? – Субботин поймал взгляд Назарова и с полминуты не отпускал его. Да председатель и не пытался отвести глаза, глядел на секретаря обкома спокойно и укоризненно, пытаясь в свою очередь пронять Субботина насквозь, безмолвно осудить за что-то.
– На семена-то пшеницу засыпаешь или рожь? – спросил Субботин.
«Вот тебе и снял вопрос о Назарове! – зло подумал Кружилин о Полипове. – Ах подлец, подлец...»
– А ты чего в кулак дуешься? – повернулся к нему Субботин.
– О подлости человеческой думаю. Полипов ведь нажаловался в обком? Лучше бы он в открытую, чем так, из подворотни...
– Никто в обком не жаловался, Кружилин, – произнес Субботин. – Так что же ты, Панкрат Григорьевич, молчишь? Рожь или пшеницу на семена засыпаешь?
– А чего на глупые вопросы отвечать...
– Что-о?
– Зачем мне рожь засыпать, коль мы уже ее посеяли? Пшеницу засыпаем. Пшеницы тоже будем сеять маленько.
Субботин как-то беспомощно опустил голову.
– Действительно... Пустеет голова, что ли? Старость не радость.
– Устал ты просто, Иван Михайлович, – сказал Кружилин.
– Да, да, – кивнул благодарно Кружилину Субботин. – В голове все еще станки, машины, лес, тес, цемент. И составы... Представь – целые железнодорожные составы с людьми, с техникой. Знаете, что на станции в городе творится? А в обкоме, в облисполкоме? Люди требуют их обеспечить жильем, питанием, разместить оборудование. Бюро заседает сутками, решая все эти вопросы, люди, дожидаясь своей очереди, прямо там, в коридорах, и спят. Иногда ищешь-ищешь среди спящих тел, чья очередь подошла на бюро... Из всего этого еще мешанина в голове...
Потом секретарь обкома долго молчал, очень долго. Молчали и Кружилин с Назаровым.
