– Ребята с элеватора возвращаются! – сразу встрепенулся Субботин.
Скоро мимо ходка потянулись первые подводы. Некоторые шли пустыми, без людей, зато на других бричках было полно ребятишек. Они переговаривались, визжали и хохотали, возились в бричках, пытаясь, видимо, согреться, потому что в воздухе, по мере того как звезденело, подмораживало все сильнее.
– Э-эй, старшо-ой! – крикнул Субботин.
Смех и голоса на бричках смолкли.
Субботин кричал, сойдя на землю, стоя лицом к голове обоза, который не останавливался. А Володька Савельев неслышно подошел сзади, по-мужицки сунул бич в голенище.
– Вот он я... Чего вам?
– Здравствуй еще раз... э-э... Володя. Так, кажется? – Субботин протянул ему руку.
– Так, – подтвердил паренек, помедлил, но руку все же подал.
– А я – Субботин Иван Михайлович, секретарь обкома партии. Вот мы и познакомились. Сдали хлеб?
– Сдали.
– Хорошо там подсушились, на элеваторе?
– Подсушились. Потому и припоздали малость. Да ничего, доедем, дорога нам тут знакомая.
Володька говорил не спеша и рассудительно, как взрослый.
– А дед ваш где?
– Вон в последней бричке лежит. Захмелился маленько.
– Как захмелился?
– Обыкновенно. Встретил на элеваторе каких-то знакомых, чекушку выпил... Ничего, я его брезентом укрыл, а сверху соломой – не замерзнет. Так-то он дед хороший...
Мимо проехала последняя бричка.
– Ну, так что вам? Я побегу, а то далеко обоз догонять.
– Мне – ничего. Просто хотел познакомиться с тобой. Молодец ты... Учишься как?
– Ничего учусь. Бывают и неуды...
– Как же так? И часто?
– Быва-ают, – вздохнул мальчишка.
– Ну, это никуда не годится.
– Что уж тут хорошего... – опять с сожалением проговорил парнишка.
– Ладно, беги...
Володька кинулся догонять заднюю бричку, Субботин глядел вслед, пока он не пропал в темноте.
– Хороший мальчишка, – задумчиво проговорил Субботин, взобравшись на ходок. – Чем-то он мне еще днем понравился.
– Это, между прочим, сын Ивана Савельева, младшего из братьев Савельевых, который недавно из заключения пришел. Я тебе как-то рассказывал.
– Да? – с любопытством спросил Субботин. – Это который? Да, да, вспоминаю. Этот, младший из Савельевых, что в белогвардейском отряде, кажется, служил?
– В кулацкой банде. Потом к нам перешел.
– Да, да... Видишь, как интересно, – будто про себя проговорил Субботин. – И как он, Иван, сейчас?
– Нормально вроде. Живет, работает.
– А Федор?
– Слышал же от Назарова: «Человек дерьмо, а на работу золото». Ничего я к этому прибавить не могу.
– Не разобрался, значит?
– Нелегко это, в чужой душе разобраться.
– Да, трудно. В человеческих судьбах, отношениях все переплетено самым причудливым образом... – Субботин помолчал. – Что в народе о войне говорят?
Кружилин повернул голову к Субботину:
– Что говорят... Тяжко людям. Но народ перелома в войне ждет. Ждет и верит.
Секретарь обкома помедлил и заговорил спокойно, негромко, будто рассуждая сам с собой:
– Вот ведь удивительно, если вдуматься. Немцы захватили огромные, самые богатые и могущественные в индустриальном отношении области страны, враг стремительно и неудержимо двигается вперед, подходит к самым стенам Москвы, – а народ ждет перелома в войне и знает, что перелом скоро наступит. Люди действительно испытывают сейчас неимовернейшие тяготы, лишения, в таком положении немудрено и духом упасть, потерять всякую веру, а люди – уверены в победе. А почему? Почему?! – И, помедлив, будто сожалея о своем возгласе, продолжал: – Да потому, что он, народ, понимает: сейчас страна пока одним Уралом фактически воюет – много ли у нас за Уралом промышленности? Но это – пока...
Колеса ходка гулко постукивали по мерзлой дороге, и звук этот, наверное, далеко разносился по заснеженным пустынным полям.
– Фашистские властители мыслили правильно. Имеют они подавляющее превосходство в военном отношении? Имеют. Есть возможность стремительно захватить главный индустриально-промышленный комплекс России, оставив ее таким образом безоружной и беспомощной? Есть. Правильно, но примитивно. Они не могли предположить, что мы сумеем справиться с эвакуацией сотен и сотен заводов, сумеем быстро восстановить предприятия на новом месте. Дело это невиданное, неслыханное в истории земли и народов! А мы – сумели. Мы еще во всей полноте, возможно, не в состоянии оценить значение этого обстоятельства, этого беспримерного народного подвига. А оно, это значение, в том, что мы уже выиграли войну! Сохранив наши заводы и фабрики, мы выиграли войну! Потом, после победы, мы будем с удивлением размышлять: да как же это мы сумели? Как?!
Небо звезденело все больше и гуще, оно будто бралось изморозью и оттуда, сверху, тяжко и могуче дышало на землю опаляющим холодом.
