Утром Полипов поднялся, как обычно, рано, на улице было еще темным-темно. Окна залепило мокрым снегом – ночью была небольшая метель.
– Как же теперь мы, Петя? – разливая чай, опять спросила жена.
– Да, положение не из веселых, откровенно сказать, – накладывая в стакан с чаем варенье, проговорил Полипов. Он любил сладкое, варенья положил ложки четыре, потом еще два куска сахара. – Я хотел в другую область попытаться, но... не знаю. С такой аттестацией отправят, что долго чихать будешь. Не обойдешь, не объедешь этого Субботина. Надо сделать какой-то другой маневр. – Он отхлебнул раза два из стакана, помедлил. – На фронт я попрошусь.
В стакане у Полины Сергеевны звякнула ложечка.
– Не вижу я лучшего выхода, Полинушка, – проговорил Полипов. – Этим я все отрублю, сброшу с себя всякие... наклеенные на меня ярлыки. А после войны буду как... как чистенький листок бумаги...
– Немцы под самой Москвой. Как она еще закончится, война...
Полипов чуть не выронил стакан. Он успел подхватить его второй рукой, пролив на колени горячий чай, вскочил, с грохотом отбрасывая плетеный стул, крикнул, багровея:
– Не смей! Слышишь ты – не смей!
Широкая грудь его сильно и тяжело заходила, сжатые кулаки, которыми он упирался в стол, побелели, в глазах полыхнуло что-то незнакомое для Полины Сергеевны. Она видела его всякого, знала, когда он лгал для себя и для нее, и сейчас, глядя на его трясущиеся щеки, на метавшие молнии глаза, на взмокшую прядь волос, косо перечеркнувшую широкий лоб, никак не могла понять – искренняя эта его вспышка или, как всегда, показная. Если показная, то до какой же степени притворства может дойти этот человек и есть ли все-таки там, на дне его души, хоть немного чего-нибудь человеческого? А если искренняя, то, значит, она ошибалась всю жизнь, полагая, что насквозь видит и понимает этого человека, значит, он действительно сложнее, чем она думала...
– Петя?!
– Как ты... можешь?! Как ты могла сказать такое?! – бросал он тяжелые слова в ее красное, еще пухлое от сна лицо. – Даже подумать... даже подумать...
И вдруг умолк, будто удивившись своим словам, своему поведению. Он поднес кулаки к глазам, разжал их, подергивая губой, осмотрел зачем-то ладони. Затем руки его упали плетьми вдоль тела, и весь он свял, будто какая-то пружина, разжавшаяся у него внутри, снова сжалась. Сел на диван, достал платок и отер лоб и шею.
– Что с тобой, Петя? – тронула жена его за плечо.
– Не знаю. Отойди!
Полипов долго сидел, откинувшись на спинку дивана, закрыв глаза.
– Вот что, Полина, я тебе скажу... – заговорил он таким голосом, будто каждое слово причиняло ему невыносимую боль. – Я действительно мерзкий человек, как сказал Субботин. Я карьерист, мелкий завистник, интриган. Я тебе сейчас скажу даже больше... Тех троих – Баулина, Засухина, Кошкина – я посадил... я расправился с ними не только потому, что они мешали мне. Я их боялся! Они однажды спросили у меня... Мы сидели вчетвером у меня в кабинете, и они спросили: «А скажи, Петр Петрович, каким образом тогда, в девятьсот восемнадцатом году, тебе удалось вырваться из белочешской контрразведки, из лап Свиридова? Каким образом ты сумел убежать, с чьей помощью?» Я не знаю: из любопытства они спрашивали или подозревали что? Но я испугался. И я решил... решил, чтобы они больше об этом у меня не спрашивали... не имели возможности спросить... Да, я подлец! Я живу какой-то ложной, неестественной жизнью. И ты это знаешь... Может быть, я таким и останусь до конца. Ты это знай... Знай! Знай! – выкрикнул он, будто пролаял, дважды дернулся на диване, словно хотел вскочить, но его что-то не пускало. – И вот я, человек... некрасивый внутренне и внешне... Думаешь, этого не знаю? Но я – русский, и мне ненавистна даже мысль, что русскую землю будут топтать чужеземцы... И, кроме того, я уверен: немцам, фашистской Германии, никогда не одолеть Россию. И – никому не одолеть. Заруби это себе на своем остром и хищном носу...
Полина Сергеевна отошла к столу, налила себе еще чашку, но пить не стала. Она поднесла фартучек к глазам, всхлипнула.
– Перестань сейчас же! – жестко проговорил он.
– Хорошо, хорошо... – поспешно кивнула: она почувствовала наконец, что муж сегодня в самом деле какой-то не такой, как всегда, что он взял сегодня над ней верх и что сейчас с ним надо говорить откровенно и серьезно. – Хорошо, Петя... Но как же я одна останусь? Без тебя, без... Сбережений у нас больших нет.
– Проживешь как-нибудь... Работать станешь.
– На заводе? Землю копать, кирпичи носить? Что я еще могу?
– В библиотеке будешь работать, допустим. И устрою тебя, если мне удастся на фронт уехать... Я думаю, удастся, тот же Субботин поможет. Это для всех нас выход. Единственный способ избавиться друг от друга...
Полипов встал, сходил в свой кабинет за портфелем, оделся. Полина Сергеевна проводила его до порога. Там, поправляя на его шее шарфик, она негромко спросила:
– Неужели ты на самом деле решился – на фронт?
– На самом... Это – необходимо.
Он взялся за скобку, но, прежде чем толкнуть дверь, проговорил, не глядя на жену, отрешенный какой-то:
