– Ты знаешь, Полина, я сегодня почти всю ночь... о твоем отце думал. Он был прав, прав...
– Не понимаю... В чем он был прав?
Полипов вздрогнул, опомнился.
– Да, да, не понимаешь. И не надо...
Он ушел, а Полина Сергеевна с недоумением оглядела комнату – стол, стулья, диван. Ей казалось, что за столом, на диване, только что сидел совсем не ее муж, Петр Петрович Полипов, и за дверную скобку держался не он, и вышел из квартиры не он, а какой-то совсем неизвестный ей, чужой человек.
Над Шантарой стояла еще ночь. Лишь на востоке, над Звенигорой, небо было заметно разжижено, в центре этого светлеющего пятна бледнели, потухая, мелкие, как пыль, звездочки. Выйдя на крыльцо и глянув на темное небо, Полипов облегченно вздохнул, будто при утреннем свете он не мог бы найти дороги в исполком.
Но он заблудился, кажется, в темноте, потому что, сойдя с крыльца, не свернул, как обычно, за угол своего дома, к калитке, ведущей на исполкомовский двор, а по заснеженной дорожке вышел на улицу и, втянув голову в плечи, увязая в снегу, побрел вдоль нее.
Через несколько минут остановился напротив небольшого домика, в котором жил директор завода с семьей. Полипов не так давно сам вселил их сюда, помог даже внести перетянутый багажным ремнем узел с постелью и два чемодана – все имущество, которое Елизавета Никандровна с сыном привезли с собой.
Самого Савельева в тот день в Шантаре не было, он по делам завода находился в Новосибирске.
– Устраивайтесь, – сказал Полипов, опуская на пол тяжелый чемодан. – Я сделал для вас все, что мог. Антон будет доволен, ему тоже надоело в палатке жить. Кровати я в районной гостинице взял, потом, когда свои приобретете, эти придется вернуть.
– Спасибо, – не глядя на Полипова, ответила Елизавета Никандровна. – Напрасно вы с кроватями... Они нужны, наверное, там... Вы их заберите, мы обойдемся.
– Что ты, мама! – воскликнул Юрий. – Потерпит гостиница. Спасибо, Петр Петрович, тронуты заботой Советской власти, – повернулся к нему парень. – Надворные постройки есть? Пойду гляну, мы рассчитываем завести корову, свинью, дюжину овец, куриную ферму и пару выездных рысаков.
И он выбежал на улицу.
– Лиза... – шагнул к Савельевой Полипов. – Невероятно, но мы встретились...
– Невероятно, – сухо подтвердила она, чуть кивнув головой. – Я очень благодарна вам... за беспокойство. Извините. И – спасибо.
Он понял, что его присутствие тягостно, сказал с обидой:
– Признаться, я не на такую встречу рассчитывал...
– Я вообще ее не ожидала.
– Лиза! Наше детство и юность прошли рядом... Я думал, у нас есть что вспомнить.
– Извините, я очень устала за дорогу...
И все, больше она с ним не разговаривала. Да и встречались за все это время случайно, на улице, всего раза два или три. Она первая торопливо кивала ему, наклоняла голову и быстро проходила мимо.
Домик под двускатной железной крышей был без палисадника, низкое крыльцо выходило прямо на улицу. По обеим сторонам двери по окошку. Окна были прикрыты щелястыми ставнями, в эти щелки проливались струйки электрического света.
Полипов перешел на противоположную сторону улицы, разглядел под нависшими ветвями заснеженных деревьев скамеечку, сел и стал глядеть на закрытые окна дома Савельевых. Зачем он глядел на них, что его привело сюда? Да, он любил когда-то Лизу, любил, кажется, искренне и глубоко, но потом... Потом это чувство заглохло, как глохнет болото, которое с годами затягивает зеленой травянистой ряской. Годы, они, оказывается, свое делают.
Мучить воспоминания о Лизе начали его после женитьбы на Свиридовой. Думая иногда об отце жены, он тотчас начинал думать и о Лизе, она вставала перед глазами, истерзанная, измученная, с растрепанными волосами, вся в кровоподтеках, прикрывающая лохмотьями кофточки, тоже в кровоподтеках, груди – такая, какой он видел ее там, в белочешской контрразведке, где хозяйничал отец Полины. Она, Лиза, ползала по полу, ощупывая каждую плашку, ловила руками воздух и, задыхаясь, шептала: «Юра... Юронька, сынок?! Куда вы дели моего сына?!» Этот шепот ввинчивался ему в мозги, разворачивал их. Он совал голову под подушку, пытаясь избавиться от ее голоса. Жена иногда просыпалась, щупала в темноте его пылающий лоб.
– Опять не спишь? Что возишься, как кабан в луже?
– Я сейчас, сейчас... День выдался тяжелый, нервный...
– Валерьянки, может?
– Не надо. Я сплю.
Но постепенно эти воспоминания посещали его все реже, наконец оставили совсем...
