Он пролежал недвижимо, может, полчаса, может, час, глядя в потолок. Иногда закрывал глаза, будто засыпая. На плоском широком лбу его время от времени собирались морщины, потом разглаживались...
– Петя, ужинать будешь? – послышалось из-за двери.
Он не откликнулся.
Полина Сергеевна приоткрыла дверь, тихонько вошла. Подобрав полы шелкового халата, она присела на диван, положила ладонь на его горячий лоб.
– Что случилось? С Кружилиным опять поцапались?
– Нет... Поговорили с Субботиным. На полную катушку поговорили. Откровенно...
– Да ты что?! – У Полины Сергеевны тревожно дрогнули выщипанные брови.
– Этот разговор должен был когда-нибудь состояться. Не понимаешь, что ли?
– Понимаю. Но все-таки... Начальству, даже если оно к тебе хорошо относится, душу открывать – это, знаешь ли... А тем более Субботину.
– Он ее и так знает, – скривился Полипов.
Полина Сергеевна скользнула глазами по жирному, измятому лицу мужа, по его коротконогому телу, и в уголках ее крупных, ярко-розовых губ зазмеилось что-то брезгливое. Она испугалась этого, быстро прикрыла рот ладонью.
– В общем, Полина моя дорогая, дела мои – хуже надо, да некуда. Кружилина теперь голой рукой не возьмешь. А меня Субботин, кажется, обложил, как волка в чащобе, красными флажками.
– Я говорила, Петя, надо бы с этим Кружилиным как-то иначе, незаметно, через того же Якова Алейникова. – Полина Сергеевна рассматривала свои аккуратно подстриженные ногти. – Сумел же тех горластых мужиков прижать, которые тебе мешали, – Баулина, Кошкина, Засухина. Тем более у Кружилина с Алейниковым какая-то драчка раньше была...
– Учи меня! – крикнул Полипов, сбросил ноги с дивана. – Баулин, Кошкин, Засухин... Те были врагами народа!
Полина Сергеевна усмехнулась, хотела что-то возразить.
– Замолчи! – опередил ее Полипов.
Она тотчас в знак согласия кивнула головой. Полипов словно удовлетворился этим, облегченно вздохнул.
– Глупая ты, Полина, – сказал он глуховато, не поднимая на нее глаз. – Баулин, Кошкин, Засухин... Может быть, они были не так уж и виноваты. Но такое было время...
– И сейчас, Лахновский пишет, не очень другое.
– Ну, понимаете много со своим Лахновским! Другое не другое, а не то... А главное – Алейников не тот. Слова человеческого не скажет, чуть что – ощетинивается, как...
– Он, говорят, с райкомовской машинисткой путается?
– Тебе какое дело, с кем он путается?
– Мне-то, собственно, дела большого нет. Просто любопытно, как женщине. А тебе...
– Что мне? Не хватало еще мне, мужчине, всякими сплетнями заниматься, совать нос куда не следует!
– Совать не надо. А знать все – нелишне. Это такие дела, которые далеко могут завести. Если он жениться хочет на ней, это одно. Но он, по-моему, не разведен со старой женой. К тому же у этой машинистки какой-то парень, говорят, был или есть. Тут может такой дым пойти, что Алейникову самостоятельно, без чьей-то помощи, не выпрыгнуть из огня. И тому, кто поможет, – будет обязан, при случае добром отплатит. У этого человека много сил и возможностей в руках.
– Так. И случай этот – Кружилин? – Полипов сузил глаза, резал ими жену больно и беспощадно.
– Я рассуждаю вообще, отвлеченно, – сказала Полина Сергеевна.
Полипов угрожающе протянул руки к жене, будто хотел схватить за горло. Но взял не за горло, а за плечи, сильно тряхнул, так, что из ее густых соломенных волос, сколотых узлом на макушке, выпали шпильки.
– Слушай, Полина, – рвущимся голосом заговорил он, не отпуская ее плеч, – вы со своим Лахновским за кого меня считаете? Все еще за подлеца, за мерзкого человека?!
– Петя! Петя! – не на шутку испугалась она, вырвалась, отскочила. – Что я тебе обидного сказала?
– Что сказала? – переспросил он и тоже поднялся. Она попятилась от него, прижалась спиной к стене. Он опять цепко взял ее за плечи и снова сильно встряхнул. Она стукнулась о стену затылком. – Ты чему это меня учишь, а? И когда вы со своим Лахновским, с этим троцкистом недорезанным, перестанете учить меня?
– Петенька! – Она быстро-быстро заморгала ресницами, и глаза ее наполнились влагой. Схватив его руки, она прижала их к своему пылающему лицу, орошая слезами, принялась их жадно и торопливо целовать.
Полина Сергеевна плакала щедро и горько, по-настоящему. Она могла в любое время выдавить из себя какое угодно количество слез.
– Мы с тобой живем уже второй десяток, Полина, а ты все обращаешься со мной как... толкаешь меня на такие поступки, будто я... будто я враг Советской власти. А я врагом ей никогда не был. Да, в молодости я смалодушничал, было это... Испугался за свою жизнь. Но, вырвавшись из лап этого твоего Лахновского, я не стал предавать товарищей по партии. Я ни одного не предал...
Он говорил эту ложь тяжело и медленно, часто останавливаясь, с трудом подыскивая слова, понимая, что жена отлично знает, что он лжет.
