– Я знаю, ты не маленькая, Вера, и ты все видишь... – измученным голосом начала Анфиса. – Но что ты знаешь о моей любви? Ничего... И никто не знает. Обо мне всегда говорили: «Потаскушка Анфиса». А я не такая. Что я сделаю, если... если не могу его, проклятого, из сердца вынуть? Мне и перед людьми и перед вами, детьми своими, стыдно. А не могу...
Она снова всхлипнула, и вдруг они будто поменялись местами: Анфиса стала дочерью Веры, а та ее матерью. Вера, успокаивая, ласково гладила мать по горячей голове, по голым теплым плечам.
– А он, паразит такой, пользуется этим, – продолжала Анфиса. – Потому и живем мы все втроем как неприкаянные – я, жена Федора Анна, Кирьян... Зачем живем, чего мучаемся – непонятно. Она, Анна, хорошая ведь женщина. И отец твой хороший. Ты даже не знаешь, Верка, какой он хороший... Федор-то и мизинца его не стоит.
– Не знаю, мам... Не замечала, – честно призналась Вера. – Мне все казалось – отец глупый и пьяница.
– Со мной не только поглупеть и спиться ему совсем впору... Я удивляюсь, как он с ума не сошел. Ведь он-то меня без памяти любит.
– Да ты что, мам! – Вера даже рассмеялась. – Вот уж не поверю!
– Любит, я-то знаю... Оттого и терпит мое... мое распутство. За терпение я ему лишь одно обещала – детей только, мол, от тебя буду рожать, не сомневайся. За остальное – не взыщи. А Федора не трогай. Тронешь его хоть пальцем – уйду от тебя. Он и не трогает. И с меня поначалу не взыскивал, скрипел зубами, а терпел. Потом бить начал. Напьется – и до полусмерти исколотит. Я терпела. Что ж, я понимала, каково ему...
Вера слушала, все больше изумляясь открывавшимся ей сложным глубинам человеческих отношений.
– Но как же это, мама, так? – спросила она полушепотом. – Когда же ты так полюбила? И почему? За что?
– Когда? Почему? За что? – печально переспросила Анфиса. – Разве это объяснишь? Все перепуталось, переплелось, сбилось в тугой комок – теперь ни расплести, ни размотать, ни расчесать. Да и не к чему это делать. Все было бы хорошо, если бы Федор на мне женился. А он – на Анне. А я не знаю, со зла ли, с отчаяния ли за Кирьяна вышла.
– А ты любила... отца, когда выходила-то? – спросила спокойно и раздумчиво Вера. И, почувствовав, что мать медлит, вдумываясь, видно, в ее вопрос, добавила: – Хоть маленько-то любила?
– Маленько, может, и любила. Но я еще не знала, что Федора так люблю. Или, может, думала, что оно пройдет, покровоточит сердце да зарубцуется, пеплом покроется. А оно заполыхало еще жарче. А то бы разве я вышла за Кирьяна? И вообще, за кого-то...
Они лежали обе на спине, разговаривали вполголоса, и обе смотрели на мерцающие в полутьме кроватные шарики. Они по-прежнему поблескивали тускло и неярко, а потом вдруг потухли быстренько, один за другим, – луна, видимо, уплыла в сторону, и ее бледные лучи не доставали теперь окошка.
– Я ни о чем таком не говорила, дочка, с тобой никогда, – продолжала Анфиса, когда шарики потухли. – А сейчас, гляжу, лежишь, вздыхаешь.
– Ну так что? Смешно все-таки – старик влюбился.
– Не ври, Вера! – построже сказала Анфиса. – Этот старик – Алейников! В районе-то страшнее его нет начальника. И я чую – завиляла твоя душонка от соблазна.
– Куда завиляла? Какого соблазна?! – почти с искренней обидой воскликнула Вера. – Что придумываешь?
– Я не придумываю, Верка, – вздохнула Анфиса. – Она у тебя вообще вроде вилюшками пошла.
– Интересно... Я не знаю, прямая она у меня выросла или вилюшками. А ты знаешь.
– А со стороны всегда виднее. В общем, гляди... Обзаришься – потом локти будешь кусать, ежели к Семену у тебя настоящая любовь.
– А она бывает, настоящая-то?
Анфиса, кажется, перестала даже дышать. А дочь продолжала насмешливо и безжалостно:
– И что такое – настоящая? Ты к Семкиному отцу бегаешь и думаешь, что у тебя настоящая... А оно все не так, все проще. Тебя тянет просто к мужику сильному, удачливому, зацепистому в жизни... С досады бегаешь, что вышла за размазню какого-то, а не за мужика. Чтоб отомстить ему...
– Верка! – Анфиса рывком села на кровати.
– Чего – Верка? – поднялась и Вера. – Зачем кричишь? Разбудишь всех.
Анфиса посидела безмолвно, тихо опустилась на подушку, до самого подбородка натянула одеяло.
– Вон ты, оказывается, какая выросла?! А мне-то, дуре, невдомек...
– Ну, так знай теперь, – сказала Вера спокойно.
Анфиса полежала не шевелясь минут десять-пятнадцать, откинула одеяло, спустила ноги с кровати.
– И как же теперь ты... с Семеном?
– Что с Семеном? Не облезет, ежели что... Но я сказала – не знаю еще. Погляжу.
Анфиса всхлипнула раз-другой.
– Опять... – насмешливо произнесла Вера. – Тебе-то что волноваться? Не тебе решать...
– Да как ты можешь... Как ты можешь? – Анфиса не договорила, захлебнулась в слезах, замолчала, но дочь поняла ее с полуслова.
