– Шустрый малый оказался, – проговорил, журавлем расхаживающий тут же, по вокзальчику, милиционер Аникей Елизаров. – От тоже мне сопляк... Ничего, от милиции не уйдет.
И, сильно вытянув шею из просторного воротника гимнастерки, пошел на перрон.
Вера и Семен сидели на скамье рядом, Семен был хмур.
– Сем... – осторожно сказала Вера, стащила с головы косынку и завернула в нее ладони, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. – Я знаю, ты злишься, что Алейников этот... Я-то при чем тут?
– Нашла время! – воскликнул Семен раздраженно.
– Да как мне его найти... более подходящее-то, коли ты все бегаешь от меня?
– Ладно, хватит! – резко проговорил Семен и встал, но Вера уцепилась за него, повисла на плече. – Да ты что! Люди же все-таки...
– Пускай люди... Я не отпущу тебя, Сема... Я расскажу, мне надо рассказать.
– Хорошо, – как-то тихо и зловеще произнес Семен. – Рассказывай. Давно обещала.
Они опять сели. Вера мяла и теребила в руках косынку, будто хотела разодрать ее на клочья.
– Ну... приходил к нам Алейников, сватался... Я-то разве виновата, Семушка? Он давно, оказывается, на меня... Сперва-то как было? Столкнемся где в райкоме – он аж обожгет меня глазищами из-под своих мохнатых бровей. Потом в мою комнатушку повадился. Зайдет и стоит молчком возле окошка. Меня всю обдирает: чего, думаю, надо? И вот – домой заявился. У меня сердце заледенело...
Вера говорила, глотая обрывки слов, на Семена не глядела. Щеки и уши ее горели пунцовым пламенем.
– Ну а дальше... как у вас? – спросил он, смотря на эти пылающие уши.
– Вот именно – как и что дальше? Сказать ему прямо в лицо – ты, мол, что, сдурел, ты же старик почти? Так сказать, да?
– Ну, хоть и так.
– Я боюсь, Сема... – И она вздохнула. – Ей-богу, боюсь. Ведь кто он, Алейников этот? Я помню, как он тогда из Михайловки твоего дядю Ивана увез, как отца Маньки Огородниковой забирал... Я все помню. И когда... когда он провожает меня с работы, я иду ни живая ни мертвая.
– A-а, значит, встречаетесь все же?!
– Ага, – просто сказала Вера. – Он, случается, провожает меня, когда я допоздна на работе задержусь. Он будто чует, что я задерживаюсь. И ждет на улице. В райком-то стесняется заходить.
– Ждет... И о чем вы говорите, когда он тебя провожает?
– А ни о чем. Он молчит, и я молчу. Так и идем.
– Ну а... знает он, что мы с тобой... Про меня он знает?
– Знает... Я как-то сказала: «У меня парень есть, жениться мы собираемся».
– А он?
– А он молчит, Сема.
– Странный, однако, жених к тебе посватался, – насмешливо сказал Семен.
– Чудной он, это верно. Я же говорила тебе, смехота одна с его сватовством. Вот так и тянется эта тягомотина. А я будто в паутину какую попала.
– И как все-таки ты надеешься выпутаться из нее? – с любопытством спросил Семен.
– Да никак... Он сам скоро отстанет. Я чувствую, что ему все больше и больше неловко со мной. Да и какая я ему пара? Что он, не понимает? А ты сразу от меня в сторону... Да как ты мог подумать, что я на какого-то старика тебя променяю?
– Допустим, все это так, – помолчав, проговорил Семен. – Ну-ка, погляди мне в глаза...
Вера подняла голову. Краска с ее щек и ушей сошла. На Семена она поглядела ясным, чуть только удивленным взглядом.
– Значит, он чует, когда ты на работе задерживаешься? А может, ты нарочно и задерживаешься?
– Да ты что, Сема?! – Тонкие и длинные ее брови начали выгибаться.
– А может, ты сама ему и звонишь, чтобы он пришел... и проводил тебя?
– Сема, да ты что? – возмущенно воскликнула она, брови ее совсем сделались круглыми, но потом опали, губы обиженно дрогнули.
Семен хотел ей крикнуть, что она все врет, что отношения у нее с Алейниковым вовсе не такие, как она тут расписывает, хотел рассказать, как он недавно сидел у забора и слышал ее разговор с Алейниковым. Но, увидев ее удивленные глаза и брови, ее обиженные губы, вдруг решил, что ничего этого ей говорить не стоит, что это вызовет снова длинное и запутанное объяснение. И он сказал негромко и просто, сам удивляясь простоте и определенности своих слов:
– Я не люблю тебя, Вера.
Она хлопнула ресницами раз, другой. Брови ее снова начали выгибаться колесом, в глазах шевельнулись желтые точечки.
– Как?
– А так вот. И никогда не любил.
– Ты... ты что говоришь-то? – широко распахнула она глаза, в которых наконец заплескалась растерянность.
– Мне казалось, что я любил. А я – не любил. И ты не любишь.
Он поднялся. Вера отшатнулась на другой конец скамейки, будто ожидала, что Семен ударит ее. Руки со скомканной косынкой она крепко прижала к груди.
– И ты, Вера, никогда никого не сможешь полюбить. Ни меня, ни Алейникова, никого... Потому что тебе нечем любить.
– Как – нечем? Почему – нечем?!
– А вот почему – я не знаю. Не объяснить мне этого...
И он вышел на перрон, оставив ее на грязном вокзальном диванчике. Она сидела все в той же позе, крепко прижав руки к груди, широко раскрыв свои длинные, в желтых крапинках, растерянные глаза.
Яков Николаевич Алейников до смерти перепугал Кирьяна Инютина и его жену Анфису, когда нежданно-негаданно появился в их доме.
