Кружилин чувствовал: от чудовищного напряжения у него выступила испарина на лбу, а сердце начало постанывать. Но, как и другие, он боялся шевельнуться, будто голос диктора от малейшего движения мог умолкнуть.
Между тем по залу все так же сурово и торжественно разносилось:
«6 декабря 1941 года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери...»
Люди не выдержали больше напряжения, эти последние слова диктора потонули в яростных аплодисментах. Все присутствующие на бюро разом поднялись, задвигались, заговорили.
– Товарищи! Товарищи! – зычно крикнул первый секретарь обкома, поднял руки, требуя тишины. – Бюро не кончилось еще...
Когда все немного успокоились, расселись по местам, секретарь обкома проговорил недовольно:
– Что за ребячество, в самом деле?
Голос его был сухим, резким, даже сердитым, а глаза смеялись, и, чтобы спрятать улыбку, он старательно сдвигал брови, смотрел в разложенные на столе бумаги.
В зале установилась тишина. И когда она установилась, первый секретарь обкома провел ладонью по нахмуренному лицу, посмотрел на выключенный репродуктор, улыбнулся застенчиво и виновато как-то.
– Наконец-то, друзья мои... Это – начало нашей победы! Поздравляю вас...
И снова аплодисменты.
– Ведь отогнали немца от Москвы. Отогнали! – вдруг воскликнул первый секретарь обкома как-то по-детски, и все увидели, что этот хмурый и озабоченный человек, в сущности, очень еще молод, он, подумал Кружилин почему-то, любит, наверное, рыбалку, вечерние зори и стопочку у охотничьего костра.
А секретарь обкома будто застыдился своего порыва, взял листок, на котором был отпечатан проект решения по обсуждаемому вопросу, спросил у Субботина:
– У вас все?
– Все, собственно...
– Да, отогнали мы от стен столицы врага... самого жестокого врага России за всю ее многовековую историю. И в этом есть капелька заслуги каждого из нас, в том числе и товарища Кружилина, и товарища Назарова... С проектом решения все знакомы? Возражения? Замечания?
И ни слова больше о Назарове, о его «партизанщине».
Когда все присутствующие на бюро высыпали из зала в широкий коридор, Полипов сказал Кружилину, не глядя ему в глаза:
– Твоя взяла. Положил ты меня... И все же не на обе лопатки, а на одну только...
– Слушай! – рассердился Кружилин. – Что это за спортивная терминология?
– Дело не в терминологии... Уловил – первый о Назарове ни так, ни этак не высказался. Соображай! И в решении об этом ни слова.
– Вроде опять учишь методам партийной работы?
– Нет... Мне тебя учить – нет выгоды.
Они спускались по лестнице. При этих словах Кружилин остановился.
– Не понимаешь? Или притворяешься, что не понимаешь? – И Полипов дернул уголком губ. – Нет, не учу я тебя. Предупреждаю дружески: ходи теперь по одной плашке да оглядывайся. Ведь если на будущий год не родит рожь у Назарова...
– Вот уж тогда ты отыграешься на этом?
– Да, можно бы тогда отыграться, – откровенно сказал Полипов. – Но не беспокойся. Теперь не беспокойся... – И быстро пошел вниз, втянув голову в широкие плечи.
Выпив в буфете стакан теплого чая, Поликарп Матвеевич поднялся на второй этаж, зашел к Субботину.
Просторный, хотя и не очень большой, кабинет секретаря был залит электрическим светом. Субботин поднялся навстречу:
– Ну, поздравляю тебя.
– С чем?
– То есть как это с чем? Целый день, считай, хвалили его, а он... Решение принято неплохое.
– Да, неплохое.
– Понимаю. Недоволен, что в решении нет ни слова о Назарове?
– Недоволен, – прямо сказал Кружилин. – Ну, сделали мы с Назаровым дело! В ущерб если государству – спрашивайте как положено. А на пользу если – тоже скажите.
– В общем, пока трудно определить, на пользу или во вред. Я же говорил на бюро – поглядеть надо год-другой... Вот тогда и скажем.
– А пока Полипов третировать меня будет. Он уже предупредил: «Ходи теперь по одной плашке да оглядывайся, потому что если не уродит рожь у Назарова... Меня, говорит, ты положил, но на одну лопатку пока».
– Так... Пожаловаться пришел? – Глаза Субботина холодновато блеснули.
– Нет. А спросить хочу: почему я должен не столько о делах района заботиться, сколько остерегаться, как бы Полипов не положил меня на лопатки?
– Должен, – сухо сказал, как отрубил, Субботин. – Но не только остерегаться. Сам класть должен на лопатки таких, как Полипов. Сразу на обе.
– Вот как даже... Только что-то не могу я понять...
– А я объясню...
По улице проехал тяжелый грузовик, мотор его выл, надрываясь, от его воя дрожали тоненько оконные стекла. Субботин прислушался к затихающему реву автомобиля.
