– У меня трое на фронте. Погиб самый младший. Когда я осенью к вам в район приезжал, в кармане похоронная уже лежала. Как раз перед выездом и получил... – Субботин говорил, почти не двигая губами, вертел в пальцах металлическую крышку от стеклянной чернильницы, опять смотрел в угол кабинета, только глаза его были сейчас пустыми.
Потом он очнулся, с удивлением поглядел на железный колпачок, накрыл им чернильницу. Когда накрывал, крышечка тонко зазвенела.
– Так кого же на место Полипова-то будем рекомендовать? – спросил он и стал безотрывно смотреть теперь на Кружилина. Поликарп Матвеевич чувствовал этот взгляд, понимал, что Субботин требует поднять голову. И он медленно ее поднял.
– Хохлова. Ивана Ивановича Хохлова. Это бывший главный инженер того... не оборонного еще завода. Отличный мужик, скажу я тебе. А завод без него сейчас обойдется...
Субботин не сказал ни «да», ни «нет», думал о чем-то.
– Ну а как насчет пополнения состава бюро райкома? Прикидывал? У вас ведь троих взяли на фронт.
– Думал, – сказал Кружилин. – Директора завода Савельева введем... Хохлова, значит, теперь... Ну, и... может быть, тебе странным покажется... о Якове Алейникове думал.
– Вот как?! – Субботин прищурил глаза. – Во всяком случае, интересно. Что же он, Яков Алейников, как он там?
– Что он? Вечно хмурый, мрачный, как туча... У меня такое впечатление все больше складывается – запутался он в жизни, выхода ищет. А найти пока не может. Влюбился этой осенью...
– Ну?!
– Да, в нашу райкомовскую машинистку. На свидания бегал, как молоденький, все тайно, ночью, – думал, наверное, что об этом никто не знает. Но в райкоме знали все... Потом опомнился: ему пятьдесят, ей двадцать.
– Роман! – осуждающе произнес Субботин.
– Ты погоди. Тут судить осторожно надо. Он думал, вероятно, что это выход какой-то для него. Но потом понял – не выход. Кончилось, кажется, все у них. Но, сдается мне, еще тяжелее человеку стало.
– Яков Алейников, Яков Алейников... – Субботин долгим и пристальным взглядом посмотрел на Кружилина. – Значит, не держишь зла на него...
Поликарп Матвеевич усмехнулся одними губами, глаза же оставались сухими, холодными.
– Да, да, на глупый вопрос всегда отвечать трудно, – проговорил Субботин. – А все-таки поймут тебя члены райкома?
– При Полипове он был членом бюро, значит, понимали. – В его голосе отчетливо выделялась горьковатая ирония. – Но главное не в том, вводить или не вводить его в члены бюро. Главное – сам бы себя он понял, прежним бы Яшкой Алейниковым стал. Ты ведь не знаешь, каким он был, Яков Алейников! А я – знаю. И вот – как помочь ему? Не сумеем – сломается, погибнет, не найдет самостоятельного выхода.
Кружилин подумал о чем-то, продолжал, будто без всякой связи с предыдущим:
– В сущности, каждый человек всю жизнь ищет сам себя. Помню, Василий Засухин на эту тему все рассуждал. Где он сейчас, жив, не знаешь?
– Не знаю, – сказал Субботин.
– Мне тогда эта его философия казалась... примитивной, что ли. Сейчас только начинаю понимать, как она глубока. Именно – ищет сам себя, познает, постигает... Но трудно это дается людям, иногда без посторонней помощи тут не обойтись. Ты что так смотришь? Не согласен?
– Почему же? Очень даже согласен.
– Вот ты спросил, не обижаюсь ли я на Алейникова. Обижался, знаешь, честно если тебе сказать. Вернулся в район – первым условием поставил: Алейникова Якова из членов бюро райкома вывести. Теперь понимаю – глупое условие. Да... За этот год я тоже повзрослел будто сразу на много лет.
– А я думаю – так не очень, – сказал Субботин.
Кружилин взглянул на Субботина и в ту же секунду понял – это ответ на его просьбу относительно фронта.
Кружилин пробыл в Новосибирске еще около недели, пытаясь раздобыть хоть немного лесу и пиломатериалов для завода, но это ему не удалось, и, злой, усталый, он ночью сел в поезд, вытянулся на жесткой полке и заснул. Когда проснулся, поезд шел голым бесконечным полем, над которым низко висело тусклое, отяжелевшее солнце, обливало розовато-желтым светом землю. Мимо проплывали заснеженные стога сена, унылые, продуваемые насквозь степными ветрами деревеньки, мелькали грязные, закопченные паровозным дымом железнодорожные казармы, да вдоль насыпи бесконечно тянулись телеграфные струны, с которых местами обсыпался ночной куржак, отчего они казались узловатыми.
