– Раздавили, смертонька, о-ох! – взвизгнул женский голос.
Постепенно шум и топот за дверью стихли. Кружилин вышел из умывальника.
Проход в вагоне почти очистился. В купе тоже стало пусто, там сидели только старик с ноздреватым носом да девушка. Старик все дымил самокруткой, а девушка печально глядела в окно.
– Тетя с узлами сошла, значит, – проговорил Кружилин.
– Вывалилась. Вон она, – кивнул за окно старик.
Вагон стоял напротив торговых рядов, женщина с тройным подбородком раскладывала на прилавке свои узлы и корзины, расставляла бидоны, поворачиваясь направо и налево, разевала рот и трясла головой. Она ругалась, видимо, с торговками, отвоевывая себе место, но голоса ее не было слышно.
– Сказано это истинно – кому война, а кому мать родна, – насмешливо вымолвил старик, глядя за окно.
Кружилин подумал почему-то, что старик имел в виду не столько торговку, сколько его, нахмурился, громко щелкнул замками портфеля, спрятав туда полотенце.
– Испокон веков спекулянтская эта станция, я знаю, – сказал опять старик. – Поезда тут подолгу стоят. Ишь, гляди-ка, наяривает, язви ее в печенку! Попутчица-то наша...
Женщина, которая ехала в купе, вытащила из корзины огромный горшок, закутанный в тряпки, открыла крышку. Из горшка повалил пар. Тотчас ее окружили, толкаясь, люди. Она брала у них деньги, совала за пазуху, накладывала в заранее приготовленные из толстой бумаги кульки что-то из горшка.
– Картошкой с мясом торгует она, – пояснил старик. – Как села, так я догадался – картошкой с мясом запахло.
Девушка глядела на торговку не отрываясь, в глазах ее был голодный, лихорадочный блеск.
– Вот ты человек с портфелем, – заговорил вдруг старик, поглаживая дряблой рукой острое колено. – В начальстве, видать, ходишь. Скажи, мил человек, что оно, немца-то окончательно погнали?
– Окончательно, папаша...
– Ну? – недоверчиво протянул старик. – А хватит силов?
– Обязательно хватит.
– Да... Ну, поглядим. А ты вот что объясни нам, темным: из-за чего она, война-то, началась?
Кружилин поглядел внимательно на старика, пожал плечами:
– Из-за чего? Захватить чужое добро захотели. Строй им не понравился наш...
– Строй? Эта соцализма, что ли?
– Да, социализм.
– Ну да, у нас – соцализма эта, там – капитал, – опять завертывая самокрутку, сказал старик. – Только не в етом дело. Чего им строй? Они и всякие там Польши да разные прочие страны Франции под себя утоптали. А там этот же самый капитал. А вот насчет добра – это верно, это в точку ты. Жаден человек. Вон... – кивнул он за окно, где знакомая женщина-торговка, опростав один горшок, вытащила из корзины второй. Вокруг нее так же толпились люди.
Проводница шла по проходу с ведром, совала туда веник и разбрызгивала с него воду на пол. В запертую дверь вагона колотили кулаками и ногами нетерпеливые пассажиры.
– У нас в деревне раньше кулак жил – Митрий Фомич Смердин по фамилии, – снова начал старик. – Так, на вид хилый, кожа дряблая и синяя, как у птенца голого... А уж жаден был, невозможно выразить. Учует, где можно загрести что-нибудь, аж трясется весь, ровно лихорадка его бьет. Всю деревню до нитки обобрал, всю округу подмял, так что и пищать ни у кого голоса не осталось... Да, злой был человек. Изгалялся над людьми шибко. Потом взял моду – молоденькие девки-подросточки чтобы в бане парили его. Облегченьем даже этот каприз его людям был. То есть ежели какая семья в долгу у него, а в семье девчушка есть, пойдет попарит его в бане – Смердин часть долга сбрасывает. Такой был архимандрит. Одно слово – Смердин, фамилия ему в аккурат. Бог, он, должно, шельму метит. Девчонок, правда, не похабил, – может, боялся, может, бессильный был... Да вот и Гитлер ихний, сдается мне, на нашего Смердина похож, – сделал вдруг старик неожиданный вывод.
Кружилин улыбнулся.
– Не веришь? – обиделся старик.
– Почему же? В наших краях тоже был такой Смердин. И тоже такими примерно делами занимался. Фамилию носил лишь другую – Кафтанов.
– Вот-вот, – утвердительно закивал старик. – Я, конечно, по-простому рассуждаю, не по-ученому. Земля, конечно, великая, всякие страны-государства на ней, всякие люди проживают. А ежели подумать, так что оно такое – земля? Большая деревня. А Гитлер этот – вроде Смердина нашего. Только руки подлиньше да рот поширше...
– А я в деревню Панкрушиху еду, – сообщил маленько погодя старик. – Сын там у меня жил до войны. Геройской смертью пал, как в полученной бумаге написано. Может, для утешения, а? – Голос его звенел жестко и строго, глаза сердито поблескивали.
– Зачем же... Сообщают, как на самом деле было.
– Э-э, на самом... – притушив глаза, вымолвил старик. – Оно на самом всяко бывает. Воевал я в ту германскую, знаю. Бежит-бежит солдат, напорется об пулю, ткнется в землю – и все геройство. А Петруха мой – что в нем геройского было-то? Ничего. Тихо жил, смирно, стыдился будто сам себя. До работы, правда, жадный был да еще детишек ловко и аккуратно делал – в год по одному. Шестеро у него осталось...
