...В Михайловку шли тихо, молча, Анна – впереди, Иван – сзади, за всю дорогу не сказав ни слова.
На другой день Анна заметалась в горячке.
Проболела она две недели, а на третью в домишко Савельевых пришел Инютин Демьян.
– Анна тебя велела позвать, – сказал он, криво усмехаясь в лисью бороду. – Ступай.
Входя в дом Кафтанова, Иван услышал сквозь тонкую дверь из другой комнаты голос самого хозяина:
– Это что за прималынды у тебя такие? Зачем Савельев Иван тебе? Будет, что ребятней хороводились.
– Мое дело, – отвечала Анна. – Он товарищ мой.
– Да ты соображай! Ты вон баба почти, а он мужик.
– Мое дело, сказала! Захочу – и замуж за него пойду.
– Чего, чего?! Я те ноги-то выдерну да к плечам и приставлю...
Но в это время Инютин застучал деревяшкой по полу, голоса стихли. Кафтанов вышел из комнаты, перерезал Ивана взглядом, но ничего не сказал.
Anna лежала на кровати бледная, худая.
– Никому не говорил... что мы на заимку ходили?
– Нет.
– И не говори... А тебе спасибо, что спички отобрал. Прости меня, Ваня, что я там нахлестала тебя.
Потом она задала вопрос, который он никак не ожидал:
– А про старшего брата, Антона, известно что про него?
– Нет, ничего не знаем.
Помолчав, задала еще один странный вопрос:
– А у Федьки остался шрам от шашки-то, которой его к скале Инютин тогда притыкал?
– Какой шрам! Все зажило без следа.
Поговорили еще немного о разных пустяках, а у Ивана все звенело в ушах: «Захочу – и замуж за него пойду... Захочу – и замуж за него пойду...»
Когда Иван выходил из усадьбы, Кафтанов, стоявший возле только что отстроенной, новой завозни, опять ободрал его глазами и опять ничего не сказал.
Осенью Анна уехала в Новониколаевск. Иван пришел проводить ее. Не стесняясь отца, Анна взяла Ивана за обе руки.
– До свиданья, до свиданья...
Она, может, и еще что-нибудь сказала бы, но рядом стоял отец, прижмуриваясь, как кот, глядел на них. А когда Анна уехала, Кафтанов спросил, все так же щуря глаза:
– Ну-ка, ответствуй, Ваньша, в женихи, что ли, она тебя выбрала?
Иван вспыхнул, даже шея зарозовела. И вырвалось у него:
– А чем я хуже других? Такой же человек.
– О-о! – Кафтанов даже приоткрыл волосатый рот. – Спесь, примечаю, у вас фамильная. А ну-ко, сядь рядом.
Иван робко приткнулся сбоку грузной туши Кафтанова, сердце само собой начало постукивать затаенно-радостно. «Видал бы кто! Ведь с самим, с самим сижу...»
А Кафтанов между тем говорил не спеша, поплевывая на землю подсолнечной шелухой:
– Каков ты человек, хуже других, нет ли – это разреши-позволь мне решать... Полюбишься мне, сумеешь угодить – себе угодишь. Вот пример тебе – Демьян Инютин. Кто был таков? Так, пыль земляная, лопух при дороге. Но выказал мне преданность – в человеки я его определил. Также Федьку хотел вашего, а он, болван, зубы мне показал. Ну, зубы обломать мне недолго, да я... добрый. Потом сколь разов отец твой вместе с Федькой в ногах у меня валялись: дай, христа ради, работенку какую, бес попутал насчет Антошки непутевого, объявится – сами, мол, выдадим теперя, не знали, что он супротив властей идет. Что я мог? Пнуть им в хари-то да за порог выкинуть. А я – нет, черт с вами, мол, отправляйтесь в лес бревна валить да деготь гнать. Не потому, что поверил в раскаяние. Зубы-то есть, помню. А потому, что добрый. Или Поликашку Кружилина, бывшего моего приказчика, взять. Тоже хотел в люди его вывести, от войны выкупить даже, а он, слышу, однажды толкует в моей же лавке с мужиками: облегченья в жизни, братцы, матюгами не сделаешь, вы, дескать, матюгаете хозяина моего Кафтанова, а он знай сосет вашу кровушку... Та-анцор! Ишь сын каторжный, забродила отцова кровь-то когда. Ну, пущай забрали его, может, там мозги проветрят, а матерь его я не притесняю, нет, зачем? Пущай и Поликарп Кружилин, и Федор ваш похлебают горячего досыта, одумаются, ко мне же приползут, больше некуда. Да я только не тот уже для них. Деготь гнать – это пожалуйста, а что почище да повыгоднее – погодите до смерти, я других туда поставлю, которые преданность ко мне имеют... Словом, дурье люди, им конфету в рот кладешь, они выплевывают. А?
Иван слушал голос Кафтанова, половину понимал, половину нет. И когда тот замолчал, Савельев вздрогнул:
– Я ничего. Я слушаю...
– Это хорошо, что слушаешь. Для начала в конюхи тебя определяю. А там видно будет. Заслужишь – в приказчики пойдешь. Ты, кажись, обучался немного грамоте?
– Два года походил, в третью группу перешел, да отец с Федькой в тайгу уехали, а мать хворая...
– Ничего. Дело не в грамоте, а в разумении. Понимай!
Кафтанов стряхнул с толстых колен подсолнечную шелуху.
– А об Анне – разговор особый будет. Покажешь, что душой и телом преданный мне, – что ж... Я мно-ого, Иван, за верность чего отдать готовый...
Так, совершенно неожиданно для себя, Иван стал работать у Кафтанова конюхом.
