Анна говорила все быстрее, чувствуя, как дрожит рядом крупное, тяжелое тело мужа.
– 3-замолчь! Ты-ы!.. – раскатился по кухне голос Федора тугой волной, больно ударил в грудь Анне, опрокинул ее.
В комнате жильцов слабо вскрикнула старуха: «Охтиньки! Пресвятая богородица...» И тотчас вспыхнул свет. Это выскочил на кухню Семен, раздетый, в одних кальсонах и майке.
– Что, что такое?! – показалась из бывшей горницы испуганная Марья Фирсовна. – Заболел ты, что ли, Федор Силантьич?
Федор сидел на кровати, у стены, потный, красный.
– Ничего... Сон приснился страшный, – усмехнулся он. И вдруг рявкнул: – Убирайтесь! Вылупились...
Марья Фирсовна тотчас скрылась, а Семен еще постоял, помедлил.
– Если сон, на другой бок перевернись, батя, – с усмешкой сказал он и выключил свет.
– Ну вот... – вздохнул облегченно Федор, лег. – Мелешь ты чего зря... А насчет колхоза больше чтоб не слышал я...
Говорил Федор неожиданно спокойно, без злости, но Анна не слушала. Правая грудь ее больно ныла и, казалось, распухла. Она поглаживала ладонью эту грудь и думала, что это не волна от Федорова голоса опрокинула ее, это он, Федор, ткнул ей в грудь тяжелым кулаком.
Анне было очень обидно, и она тихонько, беззвучно плакала.
Как сын Демьяна Инютина Кирюшка с самого детства среди прочих деревенских девчонок выделял Анфису, так Иван Савельев отличал от других, всячески опекал и защищал Анну Кафтанову. Анна платила ему такой же доверчивой дружбой.
Едва дочь подросла, Кафтанов вздумал отдать ее в Новониколаевскую гимназию. За месяц до ее отъезда Иван сделался грустным, молчаливым, а когда запряженная парой рослых жеребцов крытая бричка увозила ее из Михайловки, Иван стоял за плетнем, смотрел на Анну такими тоскливыми глазами, что она не выдержала, соскочила с брички, подбежала к нему.
– Ты чего это?! Я же приеду на следующее лето.
– Нет... Теперь ты городская будешь. Ученая...
– Чудак... Вот... – И неожиданно для самой себя она перегнулась через плетень и поцеловала Ивана в горячий лоб. Лицо его мгновенно взялось сильным огнем, даже, казалось, уши засветились от прихлынувшей крови.
Поцелуй ее был чистый и детский, он означал знак благодарности за ребячью дружбу и верность. Однако на следующее лето, когда она приехала на каникулы, Иван вел себя с ней как-то неловко, неуклюже, часто краснел без причины, заставлял краснеть и ее. Он чего-то ждал от нее, она видела это, ей было тоже неловко, а главное – неприятно.
В четырнадцатом году померла мать Анны. Померла она не своей смертью – задавилась на сыромятном ремне. В то лето Анна не могла найти себе места, обезумела от той суматохи, криков и причитаний каких-то женщин во время похорон, а потом до самого отъезда в город старалась уединиться, бродила по полям, по лесу, по берегу Громотухи. Часто ее сопровождал Иван.
– Ну что, что ты за мной ходишь все?! – с ненавистью крикнула она однажды, но тут же схватила его за руку, уткнулась лицом ему в плечо.
– Не надо плакать. Чего теперь... – Он погладил ее плечо.
– Почему, почему это она? Зачем?
– Федька мне сказывал – из-за отца она твоего. Будто он с бабами там, на заимке...
Сбиваясь и краснея, Иван рассказал, что знал.
– Врешь, врешь! – закричала она, вскакивая. – Врете вы с Федькой вашим! Не может он, отец, так... – Но, успокоившись, сказала: – Я должна сама поглядеть, как он там, отец, на заимке. Понял? Ты это придумай, как увидеть. У Федьки своего спроси.
– Да как я? Федька с отцом который год безвылазно в тайге живут, деготь гонют.
– Не знаю. Придумай – и все.
И однажды он повел ее на Огневские ключи.
К заимке подошли уже в темноте, голодные, смертельно уставшие. Долго стояли за деревьями, глядя на ярко освещенные окна дома, из которого неслись пьяные крики, песни, женский визг.
– Вот, – сказал Иван. – Вот видишь...
Анна стояла, держась за дерево, потом оттолкнулась от него, подошла к освещенному окну, заглянула в комнату. И в ту же секунду будто кто саданул кулаком ей в лицо, голова ее мотнулась назад. Зажав лицо руками, она попятилась, чуть не падая на спину.
Иван увел ее в лес, там они сели в высокую траву. Анна опять лежала у него на коленях и, сильно вздрагивая, глухо, тяжело рыдала.
Ивану шел тогда пятнадцатый год, он тайком от матери начал покуривать и, решив свернуть папироску, полез в карман за табаком, брякнул спичками. Анна тотчас вскинула голову, волосы ее чуть растрепались, в глазах отражался лунный свет, и они тускло блестели.
– Дай мне спички! – вдруг потребовала она и, не успел Иван опомниться, вырвала у него коробок, зажала в кулаке, медленно двинулась к дому.
– Анна, Анна...
– Ну?! – воскликнула она, остановилась. – Айда, поможешь окна и двери чем-нибудь подпереть, сеном обложить...
В несколько прыжков Иван очутился возле Анны, грубо схватил ее за руку, разжал пальцы, отобрал спичечный коробок и швырнул в кусты.
– Что придумала?! Одумайся...
– А ты... ты! – Она отступила на шаг, размахнулась, ударила его по щеке. – Ищи спички! – И опять ударила. – Ищи! Ищи...
Она хлестала его по щекам сильно и больно, не жалея. Иван не сопротивлялся, только отступал...
