– Ты бы подумал, дурень одноногий, сколь делов сейчас у нас! Война же, я большие подряды на поставку зерна и продуктов всяких взял. Вот сейчас завозни, склады надо строить...
– Да каки таки обязанности у старосты? – убеждал Инютин своего хозяина. – Это мне так, для внутреннего ублаготворения. А тебе как служил, так и буду.
– А черт с тобой, ублаготворяйся, – махнул рукой Кафтанов.
Как-то глубокой уже осенью, когда вот-вот должен был лечь снег, поздним непогожим вечером Федор Савельев столкнулся со старостой Инютиным на улице нос к носу.
– A-а, вон что за мил человек, – ухмыльнулся Демьян. – Ну-ка, зайди ко мне. Ишь ветрище-то хлещет... – И, видя, что Федор колеблется, добавил построже: – Заходи, об работенке твоей потолкуем.
Кирюшка тогда учился в Шантаре, дома была лишь жена Инютина. Когда-то она была худой и тонкой, как щепка, но после возвращения мужа с японской год от году начала толстеть, за несколько лет ее разнесло неправдоподобно, в двери она пролазила только боком, летом помирала от жары. Все знали в деревне, что в особо знойные и душные дни она отсиживалась в ледяном погребе, лежала там на прохладных подушках, хрипела, как закормленный боров в клети.
По-гусиному переваливаясь с боку на бок, она внесла кипящий самовар и, так же переваливаясь, ушла.
– Помрет скоро, – сообщил Инютин. – Жирянка, видишь, давит ее. Не ест почти ничего, а разносит. Болезнь есть такая – жирянка. Давай чайком, что ли, погреемся. Пей.
Федор, удивленный, покорно пододвинул к себе чашку.
С полчаса они молча схлебывали с блюдец, Инютин время от времени упирал в Федора горячие зрачки, тот ежился и потел не то от чая, не то от этих взглядов.
Потом Инютин встал, стуча деревяшкой, прошел к вешалке, пошарил в карманах пиджака, вернулся к столу и сунул Федору радужную десятирублевую бумажку.
– Это... за что? – Федор испугался, спрятал назад руки.
– Взя-ать! – рявкнул Демьян.
Федор вздрогнул от этого крика. Когда брал деньги, руки его тряслись.
– Г... такое! – посинел от гнева Демьян. – Воняет, а туда же – за что? За то, что Антошку, братца своего, тогда выдал!
– Я? – обомлел Федор, отбросив деньги. – Да ведь ты сам выследил меня, когда я к Звенигоре пошел! Ты шашкой чуть не проколол меня, да я и то ничего не сказал...
– Замолчь! До-олго я к тебе приглядывался, парень. Михаил-то Лукич не тот ключик в тебе повернул, за горло схватил тебя. А ты не любишь этого до смерти, я понял. А поняв, брать тебя руками ни за горло, ни за что другое не буду. Ты и так у меня теперя не вывернешься. Ну-ка, чем оправдаешься, коли я объявлю по деревне, что сам ты нас повел к Змеиному ущелью, сам указал, где он прячется?! А мне ведь недолго...
– Да ты что?! Антон вернется – все опровергнет. Всю твою клевету...
– Когда еще вернется, а пока похлебаешь. Да и вернется ли? Убежал он с тюрьмы недавно, но опять поймали. Петлю для него уже ссучили, кажись.
Федор мешком опустился на табурет. Инютин нагнулся и поднял с пола деньги, всунул Федору в потную ладонь. И заговорил как ни в чем не бывало, ковыляя по комнате:
– Да, подпортил тебе карахтер всю карьеру, голубок. Михаил Лукич много мог сделать для тебя, а ты норов показал. Ну, он, Кафтанов, только покладистых любит, таких, как я вот. Теперя ты для него отрезанный ломоть... Да... А я за тобой, говорю, долгонько приглядывал. Глаза у тебя жадные, хищные. Помню я – ноздри у тебя аж подрагивали от зависти, когда Кафтанов на заимке пировать с сударушками зачинал. Сопляк еще был, а уж коленки дрожали...
Федор вскочил, побагровел, стал наливаться ненавистью к этому одноногому старику. И чувствовал, что бессилен перед ним.
– Ты меня не трогай, дед! – захрипел он тяжко. – Не трогай! Грех будет... Как на духу говорю.
– Как же... Понял же, сказываю, твой карахтер. Еще мальчонком грозился вилами бок мне пропороть. – И заговорил жестче, притушив сладенькие свои улыбочки: – Токмо, родимый, одного не взял в расчет – не к кому прислониться тебе, окромя, значит, меня теперь. Ну, ты не взял, да я обо всем подумал...
За окном порывисто хлестал ветер, рвал ставни, чуть не выдавливал черные стекла. Перед домом Инютина росли две старые высокие сосны, они стучали по тесовой кровле ветками. И казалось, что по крыше ходит кто-то грузный, неповоротливый и тоже с деревянной ногой.
– И вот слухай, Федор, что я тебе скажу теперь... тоже как на духу. Слухай и смотри свою выгоду. Прикинул я – полезный со временем станешь ты мне человек. Кафтанов тебя вышвырнул, значит, а я подбираю. Потому что верные люди мне тоже нужны. Я конечно, не Кафтанов Михаил Лукич, но второй человек на деревне после него, а по некоторым моментам и первый. Да... И надобно знать мне, об чем мужичишки наши деревенские толкуют промеж собой, что они обо мне да об Михайле Лукиче думают-размышляют, мыслишки то есть какие у них шевелятся? Допустим, это и все равно мне, а все ж таки любопытственно...
– Ловок! – кинул ему Федор. – В доглядчики нанимаешь меня?
На эти его слова Инютин внимания не обратил, будто не слышал их, продолжал:
