– Я только и объясняю, кто я такая да откуда. Я это в Новосибирске объясняла. В какой-то милиции недавно... А мне не верят. Я на работу пыталась устроиться. А меня без документов не принимают...
Елизаров поморгал длинными ресницами, ребром ладони потер большой красный еще с холода нос.
– Гм... А я, может, устрою. Поверю вот и устрою.
Эти слова обезоружили девушку, ненависть в ее глазах потухла, она вдруг зарыдала, по-детски размазывая слезы по щекам.
– Помогите мне, ради бога, помогите! Натальей меня звать... Наташа Миронова... Нас с мамой эвакуировали из Москвы. На другой день наш эшелон разбомбили. Вам не понять, что это такое, как это было...
– Значит, из беженцев?
– Это было ужасно! Это... – Слезы не давали ей говорить. – Я на какой-то остановке в хвостовой вагон перебежала – там престарелые и больные ехали. К себе вернуться не успела, эшелон тронулся. А потом... потом...
Девушка перестала плакать, глаза ее быстро высохли. В них не было теперь ничего – ни отчаяния, ни ненависти. Ее большие черные глаза были просто пусты и холодны, как два остывших уголька.
– Потом случилось это. Сперва страшный грохот, а потом непонятно что. Тот же грохот, огонь, дым. И еще – вздыбленная земля... Когда самолеты улетели, я побежала вдоль насыпи в свой вагон, в котором мы с мамой ехали. Он был сразу за паровозом. А там...
Девушка снова всхлипнула. Две или три женщины-пассажирки и какой-то бородатый мужик, тоже спавшие на лавках, поднялись, опасливо стали поглядывать на Елизарова.
– А там, на месте нашего вагона, ничего не было... только порванные рельсы, а под ними большая яма. Другие, соседние вагоны уцелели, их только с насыпи сбросило, из них людей вынимали. И живых еще, и мертвых. И паровоз тоже под насыпью лежал, дымился. А нашего вагона не было. Это был единственный в составе пассажирский вагон, и нам все завидовали. И вот его не было. Только куча почерневшего железа, которое горело. Оно горело!
– Господи Иисусе Христе! – пробормотала одна из женщин.
– Погибла, значит, мамаша, – сказал Елизаров. – А отец где? На фронте?
И тут с девушкой опять случилось непонятное. Она вскинула голову, губы ее сжались презрительно, в глазах полыхнула враждебность.
– Нет у меня отца, – сказала она негромко, но отчетливо.
– Умер, что ли?
– Умер.
Елизаров еще раз оглядел девушку и застегнул шинель.
– Ну, пойдем тогда. Елизаров – он добрый. Он для тебя что-нибудь и придумает.
Было за полночь. Над станцией висело черное, холодное небо, в морозном тумане там и сям горели бледные, молочно-белые огни, изредка тоскливо кричал маневровый паровоз.
Елизаров и Миронова молча перебрались через несколько товарняков, пересекли все линии и пошли в Шантару.
– А Елизаров этот – он кто такой у вас? – спросила Наташа.
– Елизаров? Так это я и есть.
Не сразу Наташа сообразила, что Елизаров привел ее не в милицию, а к себе домой. Открывшая им низкорослая, толстая, распухшая ото сна женщина в смятой ночной рубашке, из-под которой выглядывали красные коленки, испуганно уставилась на девушку.
– Из эвакуированных, сирота, – коротко объяснил Елизаров. – А это жена моя, Нинуха.
– Зачем ты ее привел? – зло спросила Нинуха.
– Тебя не спросился. Пристроить ее куда-то надо. На работу ее нигде не берут, потому что без документов.
– Их много сейчас, всяких непристроенных да без документов.
– Правда. А у меня работа такая – об людях заботиться. Раздевайся.
– Нет... я пойду, – сказала девушка. – Или в милицию отведите.
– Там лучше, думаешь, будет? Ничего, раздевайся. Нинуха у меня тоже, как я, добрая. – И он почти силой снял с Наташи пальтишко.
Без пальто вид у девушки был совсем нищенский. Платье из дорогой шерсти измято, на подоле прожжено, на плече продрано, на шее грязный, измятый платок, на ногах стоптанные ботинки с отстающей подошвой, рваные в нескольких местах чулки.
– Господи, с какой помойки ты ее подобрал? – воскликнула жена Елизарова. – От нее вонью несет!
– Несет! – враждебно воскликнула Наташа. – Я три месяца в бане не мылась, с самой Москвы. Зачем ты меня сюда привел? Пустите меня!
Она схватила свое пальтишко, кинулась к двери. Но она была заперта.
– Выпустим, чего ты боишься, – вдруг помягче сказала Нинуха, подошла к двери, но отпирать ее не стала, опять обшарила глазами Наташу с ног до головы. А девушка неожиданно обмякла, от слабости у нее закружилась голова. Чтобы не упасть, она прислонилась к стенке и, безучастная ко всему, глядела, как жена Елизарова собирала на стол, рылась в комоде, выбирала из него какие-то тряпки.
– Ты ужинай, – сказала она мужу, – а мы пойдем. Соседка баню топила нынче, может, осталось еще жару маленько.
