Сердце его моталось в груди, как у человека, чудом избежавшего смертельной опасности. «Нет уж, не буду эдак... И без того, кажись, никуда теперя не денется. Вот ежели по общему желанию все у нас произойдет, возьми меня попробуй голой рукой тогда, Михайла Лукич...»
Она рывком приподнялась на коленки, отшатнулась подальше, в кустарниковые заросли.
– Уходи! – воскликнула она, сверкая мокрыми глазами. – Зачем пришел? Опозорить меня захотел?
– Нет, Анна. Я по-хорошему.
– Врешь! Врешь!
– Если б по-плохому хотел, что мне твои слова? Не поглядел бы. – Он помолчал, посидел, облокотясь о свои колени, свесив голову. – Ну ладно, уйду. – И стал подниматься. – Может, встретимся где когда? Скажи. Твое слово, Анна...
Он ждал стоя. Анна молчала. Тогда он медленно пошел прочь.
– Постой... – прошептала она. Он остановился, вернулся. Еще тише, словно ветерок дунул, она произнесла: – Сядь...
И когда он сел на прежнее место, она всхлипнула, точно ее душили, одновременно качнулась к Федору, упала ему на колени, забилась в них, выкрикивая:
– Дура я, дура, бесстыжая дура!
А Федор гладил ее по острым плечам и улыбался.
В глухом углу бывшего сада, заросшего теперь лопухами и жгучей крапивой, Федор и Анна просидели около часа. Они ничего больше не говорили. Он все гладил и гладил ее по плечам, и она успокоилась, затихла, как ребенок.
– Не верю я, что ты меня... что по-хорошему. Вон сколько девок кругом... красивых, – сказала она.
– Девок много. А меня к тебе только тянет... С Ванькой-то что у тебя? Как теперь? Я ведь не отступлюсь.
– Да что – Ванька?! Что – Ванька! – дважды воскликнула она.
Луна поднялась высоко, когда Федор вспомнил, что его ждет Инютин.
– Это не ты, а я не верю, Анна, – сказал Федор.
– Во что?
– Да во все... дальнейшее. Так, потискаемся друг к дружке, да и горшки врозь. Разве отец твой отдаст тебя... за своего работника?
– Шибко-то я его согласия добиваться не буду... ежели...
Ответ ее не понравился Федору. Совсем не понравился. Он сказал:
– Нет, нельзя так. Что мы, нехристи какие, чтоб без родительского благословения?
– Благословит. Куда денется!
Вот это было уже лучше...
Инютин Демьян встретил Федора недовольным кряхтеньем.
– Я думал, уж не придешь нынче. Зориться, гляди, начинает. Все по девкам шаришься?
– Что мне, молодому? Запретительно, что ль?
– Кхе-кхе, это верно. Вот тут есть одна девка-ягодка... дочка вдовы Настасьи...
– Анфиска, что ли?
– Она.
– Зеленовата пока.
– Они, такие-то, зеленоватые, куда послаще переспелых. Не знаешь?
– Не пробовал. – Федор сел у стола.
– Ну, попробуй.
– Ишь ты. Сам лучше.
– Сам-то я с усам, да чем усы длиньше, пробовалка короче.
Разговор шел в шутливом тоне, Федор не придавал ему никакого значения. Деревяшка Инютина валялась возле кровати. Демьян прыгал по комнате на костылях, волоча пустую кальсонину по полу. Он подскакал к висевшему на стене пиджаку, вынул замызганный бумажник, начал рыться в нем.
– Бери, – сказал Инютин, бросая на стол четыре смятых десятки. – Задарма деньги.
– Это... как? – Федор бессмысленно переводил взгляд с денег на заросший желтым волосом рот Демьяна и обратно на деньги. – За что же столь?
– За дело, ради которого я тебя из тайги вызвал. Это задаток пока. Исделаешь – еще столь получишь.
Пальцы Федора затряслись, он потянулся к бумажкам, но отдернул руку. И в голове что-то плескалось, не то горячее, не то холодное.
– А что я должен сделать? – прохрипел он.
– Здрасте! – недовольно мотнул головой Инютин. – Я ить сказывал. Об Анфиске-то.
– Что – об Анфиске? – тупо уставился на него Федор.
– Спортить, грю, девку надо. Балда непонятливая, – спокойно теперь проговорил Инютин, усаживаясь на другом конце стола.
Федор начал подниматься. Поднимался он тяжело, упираясь в кромку стола, чувствуя, как волнами что-то хлещет в груди – не то горячая кровь, не то просто жар.
– Ты... ты в уме ли?! Какая она тебе девка? Ребенок еще... – Федор не то чтобы испугался – охватил его гнев и брезгливое чувство к одноногому Демьяну.
– У этого ребенка титьки в кофточке не умещаются уже.
– Все равно... Ей четырнадцати нету.
– Пятнадцатый давно идет. Матка ее сказывала – в успенье пятнадцать будет.
– Все равно, – упрямо повторил Федор. – Пущай подрастет еще. Тогда...
– Не тогда, а счас надо... Счас, понял?! – захрипел Инютин. Костыли, которые он держал возле колен, застукали об пол. – Сядь! Садись, говорю! – взревел он, подрагивая маленькими, круглыми, как горох, глазами.
Ноги Федора сами собой подогнулись, он сел, чувствуя, что лоб вспотел, вытер его ладонью.
– Балда, – повторил Инютин, собрал деньги со стола, дважды скакнул на одной ноге вокруг стола к Федору, сунул смятые бумажки ему за пазуху. – Я за что тебя при себе держу, трешницы за каждый месяц плачу?
– Не за это.
– Знамо дело. Потому на особицу это оплачиваю.
Федор молчал, опустив голову. И Демьян молчал, глядел на Федора холодно и брезгливо, крепко сжав сухие, тонкие губы.
– Нет, не буду я... Освободи от этого, – тихо попросил Федор.
Однако Инютин лишь усмехнулся.
