Поздним январским вечером 1942 года в избенке Огородниковой сидели за столом трое – Макар Кафтанов, бежавший вместе с ним из тюрьмы Ленька Гвоздев и рослый сухощавый человек с едва заметным шрамом на щеке, с усталыми, по-кошачьи острыми глазами. Это был Петр Зубов, сын того самого полковника Зубова, который в 1919 году гонялся за партизанским отрядом Кружилина. Еще в начале ноября немцы освободили его из Курской тюрьмы, предложили работать в городской полиции. Он согласился, но, сославшись на нездоровье, выговорил себе несколько недель отдыха. И прожил эти недели в городе, наслаждаясь свободой, а потом исчез. В Шантаре он появился перед Новым годом, ночью стукнул в дом Лукерьи Кашкаровой. Старая Кашкариха долго притворялась, будто не узнает его, а затем – будто давно не имеет никаких известий о своем непутевом приемном сыне Макарке. И, только убедившись, что Зубов не притащил за собой никакого хвоста, указала ему адрес Огородниковой.
На вопросы Кафтанова, каким образом освободился, как и с какой целью приехал в Шантару, Зубов не отвечал. Он был хмур, молчалив, целыми днями валялся на постели, читал книжки, какие случайно оказывались у Огородниковой, или, прикрыв глаза, слушал радио. Только раз он спросил у Макара:
– А на бывшей вашей заимке, что в Огневских ключах стояла, что там сейчас?
– А что там? Ничего. Обгорелые бревешки догнивают. Лебедой все поросло. Зачем тебе?
– Там же отца моего зарубили.
– Во-он что! – догадался Макар. – Тянет сердцем? Нашел того, который родителя твоего в царство божие отправил?
Зубов, по обыкновению, промолчал.
Сейчас все трое играли в очко. На столе кучка смятых денег, две полупустые уже бутылки. Окна дома плотно прикрыты ставнями, изнутри занавешены. Сама Манька была тут же, она, свернувшись калачиком, лежала на кровати, лицом к стене. Макар Кафтанов держал банк. Он сдавал карты и вполголоса тянул: «Эх, жила-была на свете Маня-а...»
– «Но-осила Маня финочку в кармане-е», – поддержал Гвоздев. – По банку! Карту! Еще одну...
– Скучно-то как, господи! – тяжело произнесла Огородникова, села на кровати, спустила на пол ноги.
– Скука бывает от завихрения мозгов. А также от проигрыша в карты, – задумчиво проговорил Гвоздев. – «Интеллигентность Маня соблюдала...» А ну, еще одну карту! «Спать ложилась, все с себя снимала...» Очко!
– Ч-черт! – Кафтанов бросил колоду.
– Что такое «не везет» и как с ним бороться... хе-хе! – Гвоздев загреб к себе деньги. – Еще банк сгоняем?
Зубов налил водки, выпил, поднялся. На стене висел плакат: «Что ты сделал сегодня для фронта?» Он подошел к плакату, принялся внимательно разглядывать, вполголоса машинально продолжая откуда-то с середины блатную песню.
– Перестаньте выть! Тошно, – попросила Огородникова.
– Карты! – взревел Макар. – Ставлю на банк Маньку! Ложь косую!
Гвоздев с готовностью вывалил на стол деньги.
– Макар! Макар! – испуганно бросилась Огородникова к Кафтанову.
– Не ори под руку! – оттолкнул ее тот и как ни в чем не бывало начал сдавать карты, напевая под нос: – «Три ножа воткнули в спину Мане...» Еще? «Что носила финочку в кармане...» Добавить?
– Наберите столько же.
– «И до рассвета труп ее красивый, – Кафтанов осторожно положил себе карту, – речка на волнах своих носила...» Казна!
– Ваши не пляшут. У нас двадцать! – И Гвоздев поднялся. – Эх, Манечка! Обычно мне везло или в карты, или в любви. А сейчас – одновременно. Вспомним старую любовь, что ли? Прошу на свежее супружеское ложе. Для разнообразия скуку развеять.
– Нет, не-ет! – попятилась от него Огородникова. – Не могу.
– Почему? – вдруг спросил ее Зубов.
– Противно все! Эти стены, песня ваша... сами вы!
– Мало чего! – нервно усмехнулся Гвоздев. – Закон порядка требует. Иди, иди! – И Гвоздев стал толкать ее за дверь.
– Да приведу я тебе бабу... если надо. Немедля...
Петр Зубов, давно потеряв интерес к плакату, снова выпил чуть не целый стакан водки, хотел налить еще, но при последних словах Огородниковой вскинул голову.
– Какую бабу? Откуда? Погоди, Гвоздь.
– Сирота тут одна, из беженцев. Молоденькая. Недавно я в сугробе за деревней подобрала ее, чуть живую. Соседку, бабку Акулину, попросила, она отходила ее.
– Ну, веди. Поглядим.
Огородникова вышла. Макар Кафтанов проводил ее недовольным взглядом.
