Наташа прошла мимо. Она не испугалась ни его слов, ни его самого. Встреча с ним только напомнила ей о Маньке Огородниковой, о Гвоздеве, о том длинном человеке по прозвищу Зуб, о Макаре Кафтанове. «Что, интересно, сейчас с ними, где они?»
Наташа в тот же вечер спросила об этом у Семена. Они возвращались вместе с завода, не сговариваясь, свернули за угол своего дома, подошли к сараю, возле которого был небольшой крытый сеновал. Там Семен молча обнял ее, торопливо и жадно отыскал ее губы.
Потом Семен выбрал вилами небольшое пространство у стенки сарая, они сели туда, в холодную пахучую яму. От крепкого запаха мерзлых луговых трав, от поцелуев Семена у Наташи кружилась голова и гулко стучало в груди.
– Что с ними? Сидят, – ответил он. – Судить скоро будут. – Он помолчал. И вдруг тихо проговорил: – Этот... Кафтанов Макар – дядя мой.
– Ты что? – рассмеялась Наташа.
– Он родной брат моей матери.
– Как брат? Какой брат?!
– Обыкновенный... Какие бывают братья?
– Но как же? Он же бандит?!
Было слышно, как Наташа порывисто дышала.
– А так, – проговорил Семен холодно. И через секунду тем же голосом, холодным и безжалостным, продолжал: – А мать моя – кулацкая дочка. Раньше тут кулак был знаменитый – Михаил Лукич Кафтанов. Вот... И моя мать – его дочь, а Макар – его сын. А я, стало быть...
– Сема, Сема... – Наташа задохнулась. – Ты что говоришь?! Это же неправда!
– Это правда.
И оба замолчали. Молчали долго.
– Это жизнь, – сказал наконец Семен. – И такое вот мое происхождение.
– Тогда расскажи. Все расскажи! – потребовала она.
– Что я тебе могу рассказать? Больше, чем сказал, – не знаю. Ты у матери спроси. Она... она тебя любит. Она тебе, может, все расскажет. Мне – нет, а тебе, чувствую, расскажет.
– Я спрошу. Я спрошу... – Совсем растерянная, она поднялась.
Несколько дней потом Наташа ходила придавленная, отрешенная. С Семеном не встречались, и он старался не попадаться ей на глаза. В ней шла какая-то тяжелая, трудная внутренняя работа.
– Господи, навязалась ты на меня! – несколько раз говорила ей Руфина Ивановна. – То радость ножиком с рыла не соскоблишь, а теперь все лицо как в кипятке сваренное. Что приключилось опять с тобой? С Семкой, что ли, расклеилось?
– Нет, с ним все хорошо у нас. Я просто думаю.
– Да об чем?
– Вообще. О жизни, – отвечала она. И больше ничего от нее нельзя было добиться.
В день трагического события на заводе Наташа поздним вечером вышла из дома. Дул несильный и теплый ветерок, было сыро, очень темно и тоскливо. Голые размякшие ветви деревьев шевелились в темноте и под порывами ветра глухо шумели.
Впереди, во мраке замаячила человеческая фигура.
– Гуляем? – услышала она голос Юрия.
– Я не гуляю, я Семена встретить хочу с работы, – сказала она.
– Да, да, я знаю, – проговорил он невесело. – Я даже рад по зрелом размышлении, если... – И тут же голос его стал, как всегда, беспечным: – И все-таки не забывайте, пожалуйста, Наташенька, что живет на свете некий товарищ Агафон...
И, не попрощавшись, пошел. Наташа вспомнила, что в последние дни он перестал обедать в «зале ИТР», оглянулась. Юрий свернул к дому Инютиных, повозился с калиткой и исчез во дворе. «И хорошо», – подумала она неизвестно о чем.
Семена она встретила возле самой проходной, ярко освещенной электрической лампочкой, молча ткнулась лбом в его пропахшую бензином и соляркой тужурку.
– Не надо ничего говорить. Просто пойдем.
Взявшись за руки, они пошли к дому, а там свернули на сеновал, залезли в свою пахучую яму.
– Мне переодеться бы, – сказал он, когда она спрятала лицо у него на груди. – А то от меня такой запах...
– А я люблю его. – Она прижалась еще плотнее. – Это твой запах...
– Говорила с мамой? – спросил он, помолчав.
– Ага. Мы много раз говорили... Я никогда бы не поверила, что она когда-то партизанила, скакала на коне, стреляла из нагана. И что отец твой был таким... лихим партизаном. Кружилин, секретарь райкома, – это понятно. А твой отец... Ты извини.
– Что ж... И мне не очень верится. Может, потому, что не люблю я его. Он и отец, и чужой будто человек.
– А эта Михайловка где? – спросила Наташа.
– Не очень далеко. Тут, за Звенигорой сразу.
– Этот... брат твоего отца, Иван, – он там живет?
– Там сейчас.
– Интересно посмотреть бы, какой он.
– Ну, какой? На дядю Антона похожий. Только сутулый и худой. А волосы такие же и глаза. Увидишь когда-нибудь.
– Мы много говорили, да я мало поняла, – произнесла Наташа. – Кафтанов этот, ее отец, Иван... Он, что ли, застрелил тогда, в гражданскую, ее отца?
– Не знаю я, Наташа. Слыхал, будто так.
– А еще мне показалось, будто она любила когда-то этого Ивана. Или Иван ее любил.
– Не знаю. Отец ненавидит его за что-то, а мать... Она всегда хорошо об дяде Иване отзывается, жалеет его. Может, и было что между ними в молодости.
– Она говорила однажды о счастье: как утренний сад, говорит, оно, счастье, как птичьи голоса в этом саду. Слышишь и видишь – поют кругом птицы, а подойдешь – птица улетает. Я думала – обо мне она говорит, о нас с тобой. А она – о себе, я понимаю теперь.
– Счастья у нее нету, это верно... Не получилось.
