Семен держал в руках свою тужурку, будто раздумывая, повесить ее на гвоздь или снова надеть. Повесил и медленно двинулся к отцу. Тот глядел на приближающегося сына с любопытством. И чем ближе подходил сын, тем сильнее прищуривал глаза.
– Извинись сейчас же перед Наташей, – сказал Семен. Голос его был тихий, ровный, но руки затряслись вдруг.
– А на колени перед ней не встать?
– Не будешь? – Семен сжал кулаки.
– Ну? Бить отца собираешься?
– Н-нет. – Семен мотнул головой, обмяк. – Нет... – Он шагнул к порогу, сорвал с гвоздя тужурку. Торопливо надел ее, схватил Наташу за руку, потащил к двери, шагнул за порог.
Скатываясь за Шантару, по-прежнему ярко горело солнце в прозрачном небе. На белый снег улицы ложились резкие черные тени. Возле дома стояли Ганка с Димкой. Димка что-то говорил, а девчонка заливисто хохотала. Увидев Семена с Наташей, она умолкла, скользнула за угол, утащила Димку.
Выйдя, почти выбежав на улицу, Семен остановился. Воздуху ему вроде бы не хватало, он жадно и шумно дышал. Всегда мягкий, спокойный, сейчас он был непохож на самого себя – лицо сделалось каким-то угловатым, скулы резко выделялись. Светлые глаза, в которых вечно светился задумчивый огонек, горели враждебно и жестоко.
– Ладно... Мать – поймет, все поймет, – сказал он непонятно. – Идем.
– Куда?
– Не знаю. Пойдем. – И крупно зашагал.
Минут через пятнадцать они остановились у заваленной по самую крышу снегом мазаной избенки, чем-то знакомой Наташе. Семен стукнул в дощатую дверь.
– Кто там? Счас, счас... – послышался старушечий голос. Голос Наташа сразу узнала, поняла, куда они пришли. Неизвестно только зачем.
Еще через минуту Наташа стояла посреди довольно просторной комнаты, а старая Акулина-бобылиха суетилась вокруг нее, костлявыми руками помогала расстегнуть ей пуговицы и быстро сыпала скрипучим голосом:
– Господи! А я думаю – кого бог приблудил ко мне?! Радость-то! Что ж, думаю, она не заходит ко мне когда? Слыхала, как же, будто у Савельевых ты, – Маньша Огородникова сказывала... Маньша-то, ах ты господи, в компанию каку попала! Не хотела, грит, а попала. Плачет все... Судить тех собираются, и ее, грит, требуют как свидетельшу. А она грит – засудят и ее, краденое Макарка ваш хоронил у нее, – повернулась старуха к Семену. – Никто, грит, не знает того, да сама скажу. Не говори, толкую ей...
– У Макара фамилия Кафтанов, бабушка, – сказал Семен. – А мы Савельевы.
– Ну да, ну да, – закивала старуха. – Известно... Прибрал бы уж господь, что ли, где его, горемыку-осколок! А она, значит, твердит свое – скажу да скажу... Вот гости у меня дорогие! А я хвораю все, Наташенька, выползти даже на улицу не могу. Чайку, что ли, вам? Самовар я счас.
– А мы не в гости, бабушка. Мы на постой к тебе. Примешь? – спросил Семен.
– Как так? – не поняла старуха. – A-а, обженились, что ль?
– Нет... Просто я ушел из дома.
– Как?! – воскликнула теперь и Наташа.
– Так... Не могу я больше там. И тебя не могу оставить. – Он взял ее за худые плечи, поглядел в глаза.
– Погоди, Сема, как же... Что подумают? Ничего не понимаю...
– Может, и я не понимаю. Только так надо. Матери я сейчас пойду скажу, вещи кое-какие принесу. Так пускаешь, что ли, бабушка? Мы платить будем.
– Какая плата? Мне не так тоскливо будет, вот и вся плата. – Она поморгала бессильными, красноватыми веками. – Толь чудно маленько – друг дружке-то кто вы?
– В этом мы до утра разберемся, – сказал Семен.
Не одну Наташу после смерти Антона Савельева занимали мучительные вопросы о смысле жизни и человеческого бытия.
Со дня похорон прошло несколько недель. Буранов и вьюг за это время не случалось, однако часто шли тихие, густые снегопады, землю вокруг сквера Павших бойцов революции и в самом сквере, плотно утоптанную во время похорон тысячами ног, снова завалило мягкими сугробами.
Пушистые шапки снега лежали на столбиках деревянной ограды сквера, тяжелыми хлопьями висели на ветках кленов, тополей и акаций. Ясными, безоблачными днями снег игольчато поблескивал, деревья, казалось, обсыпаны были солнечной пылью, в ветвях еще веселее пересвистывались синицы.
В сквере было тихо, безлюдно и чисто, рядом с громадным дощатым обелиском с большой звездой наверху стояла маленькая жестяная пирамидка на могиле Антона Савельева, и к ней между пышных сугробов всегда была протоптана свежая тропинка.
Федор знал – это каждый вечер ходит на могилку брата его жена, Елизавета Никандровна. Он видел несколько раз ее одинокую фигурку в сквере, возвращаясь с работы. В старенькой кроличьей шубке, вытертой на боках, она всегда стояла над могилкой неподвижно, спрятав руки в муфточку. Сурово поджав губы, она смотрела на заснеженный холмик, на покрытую изморозью звездочку, приделанную на верху небольшого обелиска.
