Сияло солнце в зимнем небе. Сияли под солнцем вершины Звенигоры. Не обращая внимания на людей, по-прежнему звенели синицы в ветвях деревьев. От птичьего гомона, от сияния солнца и снега у Наташи закружилась голова. Боясь упасть, она крепко ухватилась за холодные доски ограды. «А я – люблю ли я жизнь? – спросила она неожиданно сама у себя. – Конечно, конечно... Несмотря ни на что! После ареста отца, гибели мамы и всего, что было, мне показалось вдруг... Нет, и тогда я любила жизнь, только отчаялась, только непонятно было, почему она, эта жизнь, так жестоко со мной обходится. До того непонятно и до того отчаялась, что...»
Здесь мысли Наташи обрывались, дальше была пустота.
– От областного комитета партии слово имеет Субботин Иван Михайлович, – донесся голос Кружилина.
Субботин, высушенный временем, белоголовый мужчина, почти старик, заговорил тихо, печально. Наташа внимательно слушала, надеясь и ожидая, что зияющая пустота перед ней исчезнет. Но она не исчезала.
– ...Жизнь устроена пока дьявольски сложно и трудно, порой жестоко... Ты, Антон Силантьевич, обладал даром сквозь эти сложности и трудности видеть и понимать истинные начала жизни с ее извечным светом справедливости, радости и счастья...
Да, жизнь трудная и жестокая, уж она-то знает, снова подумала Наташа. А где эти истинные начала жизни с ее извечным светом справедливости, радости и счастья? Красивые слова, и она даже как-то верит в них. Верит, но не видит этих начал. И не раз задавала она себе остающийся без ответа вопрос: для чего в таком случае живет человек?
А Субботин будто угадал ее мысли и спросил, словно в насмешку:
– Где же эти начала? Многим, очень многим, к сожалению, их не видно. Где они?
Наташа вздрогнула и еще крепче уцепилась за оградку.
– А они – в самом человеке. Они – в каждом человеке. Но многие не понимают этого или долго-долго не могут понять. Что ж, видно, несовершенен пока человеческий мозг. Отсюда и несчастья, и трагедии, отсюда много порой горя...
Слова его падали в пустоту перед Наташей, заполняя ее будто чем-то осязаемым.
– ...И когда говорят, что ты, Антон Силантьевич, знал, зачем жил, то это очень просто: ты жил, чтобы помогать жить другим, помогать людям увидеть в себе эти истинные начала жизни...
Наташа качнулась, постояла еще возле оградки и пошла, наклонив голову.
Люди думали, что она плачет, безмолвно расступались перед ней.
Она не помнила, как шла по улице, как очутилась дома. Отец Семена, оказывается, вернулся уже с похорон. Он, сидя на кухне за пустым столом, угрюмо поглядел на вошедшую Наташу. Она быстро прошла к себе. Бабушка Феня что-то спросила у нее, она не ответила, сбросив пальто, легла на кровать.
В самом деле, как все это просто – жить, чтобы помогать другим жить! Как просто... И как трудно понять! А должна бы! Ведь ей помогали жить многие, многие – каждый по-своему. И погибший Антон Силантьевич, и Анна Михайловна, и Марья Фирсовна... Почему, чтобы понять все это, нужно было такое несчастье, такая трагедия? Как трудно и как просто... И какая она глупая была вот только что, когда, слушая Субботина, думала, что верит даже в его красивые слова, но до сих пор не видит истинных справедливых начал в жизни, не видит в ней радости! А ее собственная судьба! А Семен, а ее любовь к нему? Как она забыла об этом? Это разве не начала? И вообще, вообще... Хотя она искала эти начала не в себе. И Субботин только открыл ей, что надо в себе... И все-таки – что такое истинные начала жизни? Которые в самом человеке? Этого она все же до конца еще не понимала. Мысли ее текли все бессвязней и запутанней, перескакивая с одного на другое. И наконец захлестнули ее, как тяжелая волна захлестывает человека в море.
Ей захотелось вдруг опять на воздух, захотелось глотнуть свежей прохлады, немедленно увидеть Семена. Как же это она оставила его одного там, возле могилы? Она накинула пальто, выбежала в кухню, напоролась больно на молчаливые глаза хозяина дома, остановилась.
– Почему вы так всегда на меня смотрите?! – яростно вскрикнула она, заговорив с ним, кажется, впервые.
Но он ничего не ответил, – может, не успел, потому что открылась дверь и вошел Семен. Повязку он снял сегодня, и правая щека его чернела, залеплена была пластырем.
– Что такое здесь? – спросил он, внимательно оглядывая обоих.
– А карусель... – Усы Федора тряслись... – Ни пожрать вовремя, ни отдохнуть. Где мать?
– Ты же знаешь, тетя Лиза еле живая... Я сейчас заходил к ним. – Семен начал раздеваться.
– Карусель, ну карусель! – Федор поднялся из-за стола, половицы под ним тяжко заскрипели.
– Вы что такое говорите? Что говорите?
– Ты гляди-ка, – усмехнулся Савельев, вздернул брови. – Зачирикала, пигалица. – И опять сел к столу.
Это слово «пигалица» даже и не оскорбило ее – так чудовищно было другое.
– Ваш же брат погиб... умер!
– Ну, так что ж теперь делать?
Наташа попятилась от этих слов, беспомощно поглядела на Семена.
