Шла середина марта, дни стояли теплые, по утрам над Громотухой плавали сизо-розовые туманы – предвестники первых весенних капелей, но к вечеру обычно мороз закручивал и ночами жарил, как в ноябре – декабре. В холодном вечернем воздухе над Шантарой гулко гремел радиоприемник, часто над стылыми крышами домов, по узким шантарским улицам и переулкам разносилась одна и та же песня:
Музыка была торжественно-суровая, жесткая, а слова тяжелые, как булыжники. Они, казалось Федору, раскатывались над Шантарой с грохотом и треском, и было чудно – как от них не проламываются крыши?
Но в общем, все это было ему безразлично. С каких-то пор – с тех ли, когда его откровенно выставила из своего дома Анфиса, или чуть попозже, с того дня, когда ушел из дома с этой приблудной Наташкой Мироновой Семен, а может, намного раньше того и другого, может, после того единственного вечера с выпивкой у брата Антона, – с каких-то пор Федор жил словно в пустоте. Он ел, спал, ходил на работу, с кем-то разговаривал, но все это будто бы делал не он, а кто-то другой, его, Федора, это все словно и не касалось. Ничто его не волновало, не трогало. Мужики – одногодки Федора давно были на фронте, а его, Федора, оставили в числе некоторых других механизаторов по броне. Он не боялся, что его возьмут на фронт, но и не радовался, что оставили. Даже смерть старшего брата не вызвала у Федора ничего. Во время похорон он подошел к могиле, поглядел на черное, сожженное электричеством лицо Антона спокойно, равнодушно. На это угольное лицо падали снежинки и не таяли.
«Антон Силантьевич Савельев любил жизнь, любил людей, – тоскливо говорил над гробом Поликарп Кружилин, с трудом выталкивая слова. – Он знал, зачем он жил...»
Федору казалось, что он слышал уже где-то, когда-то эти слова. Но где – вспомнить не мог оттого, что помешали застонавшие вдруг медные трубы оркестра, а потом каменный стук мерзлой земли о крышку гроба.
Вспомнил, когда утром следующего дня увидел Анну. Он глянул на вошедшую, тоже почерневшую, будто и ее хлестнуло где-то током, жену, и в ушах сами собой зазвенели ее слова: «Все, все правильно Иван сказал про тебя, не любишь ты никого – ни меня, ни детей, ни жизнь эту, ни власть, никого... Зачем тогда ты живешь-то? Зачем?»
Потом слова Кружилина и Анны вперемежку звенели у него в голове, уже не переставая.
«Он знал, зачем он жил...» – «Зачем тогда ты живешь-то?»
Они, Поликарп Кружилин и Анна, сговорились, что ли? Два голоса – мужской и женский – попеременно долбили ему в голову, как молотками, требовали чего-то. А чего, какого ответа?
Ответа не было. Была эта пустота, было прежнее безразличие ко всему окружающему. Будто бы издалека, из какого-то другого мира, доносились к нему все события: эта песня, которую он слышал бессчетное количество раз, известия о разгроме немцев под Москвой, пожар на заводе и гибель старшего брата, уход Семена из дома, заявление Анны, что она вступит в колхоз, разговор с кем-то, что председатель райисполкома Полипов ушел на фронт, а на его месте работает теперь пузатенький, как самовар, мужичок из эвакуированных – Иван Иванович Хохлов, слухи, что бронь на комбайнеров и трактористов дали лишь до окончания будущего сева, потому что на механизаторских курсах МТС обучается сейчас около полсотни девок и баб...
Все эти события перепутались, когда какое происходило – неизвестно.
Однажды Анна сообщила, что Семен и Наташа расписались. Федор отреагировал на это довольно странным заявлением:
– Пущай. Все равно на войну возьмут. – И тут же с издевкой спросил: – Ваньку вот почему твоего не берут? Год-то его давно взятый.
Глаза Анны всплеснули холодным огнем. Сдерживая себя, она произнесла:
– Возьмут, когда надо будет.
– Я слыхал, в больнице он? С чего это?
– Сено возил и простудился. Сразу обои легкие прихватило.
– Ловок! – усмехнулся. Федор.
Неделей позже после этого разговора Ивана выписали из больницы.
Федор, идя после обеда на работу, столкнулся с младшим братом посреди улицы. Иван был желтый и худой, будто встал из гроба.
– Не кончилась война-то еще, – сообщил Федор насмешливо. – Так что ищи способ опять в больницу пырнуть.
Иван улыбнулся, щурясь на яркое солнце, проговорил:
– Ишь вот как... Ни одна собака не облаяла пока, так тебя встретил.
И разошлись.
Солнце садилось, синие тени от приземистых эмтээсовских построек и мастерских расплывались на утоптанном, не успевшем почернеть еще снегу.
В красном уголке шло собрание механизаторов по поводу «усиления темпов ремонта и подготовки машинно-тракторного парка к севу», как было написано в объявлении, которое попалось на глаза Федору еще утром.
