Без этих развлечений и без пирушки трудно было бы понять ярое увлечение шабашем. То любовь без любви. Праздник был специально посвящен бесплодию. Боге прекрасно выяснил эту черту. В противоположность ему Ланкр в одном месте говорит о беременных женщинах. Обыкновенно, однако, он более искренен и сходится с Боге. Жестокое и грязное испытание, которому он подвергал тело ведьм, само говорит о том, что он считал их бесплодными, что сущностью шабаша была бесплодная, пассивная любовь. Это должно было в значительной степени омрачить праздник, если бы мужчины не были трусами. Безумные женщины приходили плясать и есть. Они были жертвами. Они покорялись своей участи, желая лишь вернуться с праздника не беременными. Правда, тяжесть нищеты давила их больше, чем мужчин. Шпренгер передает нам то отчаяние, которое тогда было связано с любовью: «Плод любви принадлежит дьяволу». Во времена Шпренгера (1500 г.) можно было существовать на два су в день, в эпоху Генриха IV (1600 г.) – уже на двадцать. В течение этого века все возрастало поэтому вызванное необходимостью желание быть бесплодными.
Подобная печальная сдержанность, подобный страх разделенной любви сделал бы шабаш холодным и скучным, если бы ловкие режиссерши не усилили смешной элемент, не ввели бы для смеха комические интермедии. Так, начало шабаша – эта древняя, грубо наивная сцена оплодотворения ведьмы Сатаной (раньше Приапом) сопровождалась другой сценой, холодным очищением, с целью убить плод: ведьма подвергалась ему, гримасничая от дрожи и озноба. То была настоящая комедия а 1а Пурсоньяк, во время которой место ведьмы обыкновенно занимала хорошенькая молодая замужняя женщина.
Последний акт праздника представлял собой, по словам Ланкра (без сомнения, по словам обеих наглых девушек, заставлявших его всему верить), нечто очень удивительное для таких больших собраний. Он заключался будто бы в открытом афишировании инцеста, старого дьявольского средства создать ведьму, дочь от брака матери с сыном. К этому средству незачем было тогда прибегать, так как колдовство передавалось по наследству в уже вполне установившихся семьях. Возможно, что и это была комедия, в которой выступали смешная Семирамида и глупый Нин.
Гораздо более серьезное и реальное значение имел другой фарс, гнусная и варварская мистификация, быть может, указывающая на присутствие на шабаше представителей высшего распущенного общества.
Пытались привлечь какого-нибудь неосторожного мужа, которого опьяняли зловредным напитком (datura, belladonna). Околдованный, он терял способность двигаться, терял голос, но не зрение. Жена его, околдованная эротическим напитком, не сознавая себя, появлялась в естественном состоянии и терпеливо подвергалась ласкам на глазах того, который тут был ни при чем. Его явное отчаяние, его бесполезные усилия заговорить, пошевелить неподвижными членами, его безмолвное бешенство, его безумно вращающиеся глаза – все это доставляло зрителям жестокое удовольствие, похожее, впрочем, на то, которое доставляют некоторые комедии Мольера. Комедия, о которой здесь идет речь, была удручающе реальна и могла быть доведена до последней грани бесстыдства, не имевшего, правда, никаких серьезных последствий, так как весь шабаш был праздником бесплодия; она и забывалась на другой день обеими протрезвевшими жертвами. Однако те, кто видел и действовал, вероятно, не так легко забывали.
Подобные преступные эпизоды уже указывают на присутствие аристократии. Они совершенно не напоминают древнее братство крепостных, первобытный шабаш, без сомнения нечестивый и грязный, но не допускавший таких неожиданностей, связывавших волю и сознание участников.
Сатана, всегда отличавшийся извращенностью, падает явно все ниже. Он превращается в дьявола вежливого, хитрого, притворного и тем более коварного и грязного. Такое явление, как его доброе согласие на шабаш с попами, нечто совершенно новое. Что это за фигура, этот священник, приводящий с собой свою ризничью, читающий утром белую, а ночью – черную мессу? Сатана, заявляет Ланкр, советует священнику вступать в связь со своими духовными дочерьми, совращать исповедниц. Какой невинный чиновник! Он, по-видимому, не отдает себе отчета в том, что Сатана уже целое столетие как сумел использовать преимущества церкви. Он стал духовным отцом или, если угодно, духовный отец стал Сатаной.
Ланкру следовало бы вспомнить начавшиеся в 1491 г. процессы, быть может, расположившие к терпимости парижский парламент, который уже не сжигает Сатану, усматривая в нем лишь маску.
