Помимо этого в комнате был платяной шкаф, доверху набитый одеждой, которая была небольшой слабостью Ливии. Запихивая в него очередную вещь после длительного похода по магазинам, она оправдывала своё расточительство мыслями, что каждая нормальная девушка имеет право на обновление и пополнение своего гардероба. А так же стоящие по обе стороны от окна с выходом на её персональный балкончик и видом на сад письменный и туалетный столы. Стол для занятий был большой, широкий, сделанный из орехового дерева, он достался Оливии от отца, как и новенький компьютер, стоящий на нем, который тот считал оазисом цивилизованности среди средневековья, царящего в доме, а также что без него бывшая жена и её мать превратят Ливию в пещерного человека. Девушка всячески доказывала, что это не так и потихоньку учила бабку и маму работать на компьютере. Вскоре ещё один «двигатель прогресса» появился в библиотеке, и бабушка, лихо стуча по клавишам, общалась по Интернету с другими столь же «продвинутыми» как и она, ведьмами по всему свету. Над столом Оливия повесила книжные полки, заставив их учебниками и любимыми книгами, которые время от времени перечитывала. Туда же она поставила фотографии. Самыми дорогими её сердцу фото были те, на которых она была запечатлена с обоими родителями. Там они выглядели таким счастливыми, и, главное, были вместе. А рядом с семейным фото стояли те, где были засняты Оливия и Сидни в объятиях огромного Микки Мауса в окружении разноцветных шаров в парижском Диснейленде. Туда их вывезли родители подруги на весенние каникулы за примерное поведение… практически примерное поведение и замечательные оценки. Это было одно из самых замечательных событий в жизни девушки, воспоминания о которых всегда появлялись, когда она смотрела на фотографию, дарящую ей ощущение радости.
Туалетный столик был показателем её женственности, маленький с расписной поверхностью и резными ножками, уставленный всевозможными баночками и тюбиками с косметикой, с висящим над ним большим зеркалом и пуфом, который стоял рядом со столом. Пол комнаты покрывал толстый, мягкий ковёр нежно-бирюзового цвета, как и всё остальное, он прекрасно вписывался в обстановку и цветовую гамму спальни.
Но самым примечательным, достойным восхищения и внимания было панно огромных размеров, занимавшее практически всю стену напротив постели. Его выполнила Оливия, повинуясь, какому-то порыву души. Это был ангел, с огромными крыльями, сидящий на холме в сиянии лунного света, возле бежавшей у самых его ног реки. Поза, в которой он сидел, была напряжённая, и казалось, что в любую минуту ангел может сорваться с места, чтобы вознестись на небо, оставив после себя лишь примятую траву. Но был изъян: Оливия не смогла сделать ему лицо, ни одни черты, выходившие из-под её рук, не соответствовали желаемому, приводя девушку в отчаяние. Тогда она оставила ангела без лица, понадеявшись, что когда-нибудь она придумает достойный его лик. Спустя время ей в голову пришла идея и Ливия, немного «оживила» своё творение. Теперь ночью, река, изображённая на полотне, медленно начинала катить свои воды, отражая на поверхности размытый силуэт Безликого ангела и луны, заливавшей своим белесым светом все, что было на панно. Ветер играл травинками у ног ангела, его свободными одеждами, нежно перебирал тёмные локоны.
Каждую ночь, засыпая, Оливия рассматривала полотно, снова и снова любуясь своим творением и мечтая о том, что может именно этой ночью, во сне увидит его лицо и на утро закончит работу.
Войдя в комнату и окинув её придирчивым взглядом, чтобы убедиться, что всё на месте, девушка быстро переоделась. Надев старую растянутую майку и потёртое трико, в которых она просто обожала валяться на постели и, достав взятую у учителя книгу, девушка растянулась на постели, принявшись за чтение.
— Ведьма, ведьма! — кричали со всех сторон, и в неё летели камни, причиняя уже и так израненному телу нестерпимую боль.
Ноги не слушались, железные кандалы на руках и ногах тянули вниз, и она постоянно падала, путаясь в лохмотьях, которые некогда были изящным платьем. Тюремщик не пытался помочь подняться, а лишь награждал очередным ударом рвущей нежную плоть плети и пинками. Слёзы усталости, безнадежности и обиды на свою судьбу застилали глаза, мешая ей идти вперёд, но спасали от вида толпы окружавшей её со всех сторон. Разъярённый, жаждущий крови народ. На их лицах не было ни жалости, ни сострадания, а лишь ненависть и желание потешить себя зрелищем сожжения ведьмы, но где-то на донышке глаз всё же плескался суеверный страх.
