– Бедняга Йорген, – произнесла она, указывая сигаретой на удаляющуюся спину. – Слишком много времени тратит на то, чтобы жена не узнала о его маленьких шалостях. Он из тех мужчин, у которых совесть сочетается с ненасытным либидо, – весьма неудачная комбинация!
Мария подалась вперед и загасила окурок в банке из-под колы, стоящей на столе.
– Еще что-нибудь? У вас больше нет вопросов по поводу моего алиби?
– Мы хотели бы также поговорить с вашей дочерью. Поскольку она несовершеннолетняя, требуется ваше согласие.
Мартин закашлялся от дыма, окутавшего диван, на котором они сидели.
– Само собой, – ответила Мария и, пожав плечами, снова откинулась на спинку дивана. – Я прекрасно понимаю серьезность ситуации, однако если у вас нет ко мне больше вопросов, я вынуждена вернуться к съемкам. У Йоргена начнется экзема от стресса, если мы выбьемся из графика съемок.
Поднявшись, она протянула руку для рукопожатия. Потом взяла блокнот Мартина и его ручку, написала что-то и вернула блокнот с лукавой улыбкой, прежде чем решительным шагом проследовать в съемочный павильон.
Паула закатила глаза и сказала:
– Дай я угадаю. Ее номер телефона.
Мартин взглянул в блокнот и кивнул, не в силах скрыть глупую улыбку.
После того визита еще много дней все говорили только о Ларсе Хирне и комиссии по ведовству. Возбуждение Бритты резко контрастировало с подавленным настроением Пребена, однако вскоре настали будни, и разговоры улеглись. У всех были дела – и у прислуги, и у самого пастора, которого ждали церковные дела как в Тануме, так и в приходе Люр.
Зимние дни приходили и уходили – монотонные и одинаковые. Жизнь в усадьбе шла однообразно, однако все же куда более переменчиво, чем для многих других, тянувших лямку каждый день от восхода до заката. В усадьбу приезжали гости, и Пребен привозил с собой всякие истории из своих служебных поездок. Споры, которые надо было разрешать, трагедии, которые надо было умиротворять, радость, которую надо было отмечать, и горе, которое надо было разделять. Пастор проводил свадьбы, крещения, похороны и давал советы в делах, касаемых Бога и семьи. Временами Элин подслушивала, когда он разговаривал с кем-нибудь из паствы, и его советы всегда казались ей мудрыми и продуманными, хотя и осторожными. Он не был человеком мужественным, как ее Пер, и не имелось в нем той гордой непокорности, которая присутствовала в ее покойном муже. Пребен казался мягче, а его глаза – добрее. У Пера в душе таился мрак, от которого тот иногда впадал в тяжелое настроение, в то время как Пребен, казалось, был начисто лишен уныния. Порой Бритта вздыхала о том, что она замужем за ребенком, и ругала его за то, что он каждодневно являлся в грязной одежде, поработав в поле или возясь со скотиной. Но Пребен лишь улыбался и пожимал плечами, не давая себя поколебать.
Марта начала ходить на занятия к звонарю вместе с другими детьми. Элин не знала, как относиться к той радости и жадности, которую выказывала дочь, стремясь познать смысл закорючек, ей самой совершенно непостижимых. Конечно, это дар – научиться писать, но на что девочке такие знания? Элин – бедная служанка, а это означает, что Марте уготована та же судьба. Для них никакого другого пути нет. Она – не Бритта. Она – Элин, нелюбимая дочь своего отца. Она – вдова, чей муж утонул в море. То, что пастор настаивал на учебе Марты, не могло изменить все эти обстоятельства. Куда больше пользы дочери принесут те знания, которые Элин унаследовала от бабушки. Они не принесут еды в дом или награды в риксдалерах. Однако они вызывают уважение, которое тоже имеет ценность.
Элин часто звали к роженицам или к кому-то, кто страдал зубной болью или хандрой. Множество недугов умела она исцелить при помощи трав и заговоров. И в таких делах, как несчастная любовь или нежеланное сватовство, люди обращались к ней за помощью, а также когда недуг охватывал скотину. В трудных ситуациях Элин становилась важным лицом – и это лучшая судьба для Марты, чем наполняться знаниями, которые ей никогда не пригодятся, а лишь могут навести ее на опасные мысли о том, что она достойнее других.
Однако, похоже, средства Элин не возымели никакого влияния на Бритту. Месяц проходил за месяцем, а кровь приходила, как и раньше. Сестра все больше сердилась и настаивала на том, что Элин что-то делает не так, не умеет того, чем хвасталась. Однажды утром Бритта отшвырнула кубок, в котором Элин принесла ей отвар, и зеленый напиток потом медленно стекал по стене, образуя лужицу на полу. А потом Бритта, рыдая, упала на постель.
