— Ты только будь поосторожнее, Велена. Не задирай генерала Эревина без необходимости. Он, конечно, северянин, но кровь у него горячая, попомни мои слова. Я сделаю всё возможное, чтобы никакая из догадок моего командира не бросала тень на тебя, но я не сижу у него в голове. Не знаю, к каким выводам это может его привести.
Я кивнула.
— Уж и не знаю, что бы я без тебя делала.
— Выходит, что жила бы себе спокойно, — Вучко поднялся и струсил со штанов лепестки. — Не знаю, как скоро я вернулся и вернулся бы вообще, если бы «Медведей» не направили в Тахтар.
Сердце больно стукнулось о рёбра и будто на мгновение совсем смолкло. Нянька в который раз за наш с Вучко разговор покосилась на него, но и в этот раз не сказала ни слова.
— Что ж, за твой выбор тебя никто бы не осудил, — я сцепила руки в замок. — И… я буду осторожнее. Спасибо, что по-прежнему готов меня защищать.
— Всегда, — ответил Вучко, попрощался с Тусенной кивком и пошагал прочь.
Глава 20
Он вышел из холмов на дорогу в обход городской стены по направлению к Чёрному Логу, куда вела старая, хорошо проторённая дорога. По ней же отсюда быстрее и проще всего получалось добраться до ближайшего заброшенного владения, а оттуда не многим известными тропами — и до остальных нынче ничейных замков и башен. Во всяком случае, ничейными одни были, а другие становились в течение затянувшейся на многие годы войны.
Забирая вправо от городских стен дорога ныряла в крохотную рощицу, и Вучко так задумался над всем, что рассказала ему Велена, что умудрился подпустить к себе посторонних настолько близко, что они заметили его первыми. Совсем не комплимент его основным умениям.
Но тех, кто преградил ему дорогу под куполом раскинувших свои уже зазеленевшие ветви вязов, немудрено было проморгать — они умели двигаться бесшумно.
— Мелешер, — поприветствовал Вучко, но шага не сбавил. Остановился только, когда до преградившей ему путь троицы оставалось всего несколько шагов. — Амат, Вашка, и вам поздорову.
Братья Велены вместе с отцом почти в унисон кивнули на его приветствие. Младший Вашка по росту и ширине плеч почти сравнялся с Аматом, даром что между ними почти четыре года разницы.
— Здравствуй, Волочар, — отозвался Мелешер, ухватившись за борта чёрной безрукавки, накинутой на простую серую рубаху без узора. У его сыновей на рубахах тоже отсутствовал орнамент. Носить вышитую одежду из их семьи имела право только Велена. Вся остальная её родня лишь жила в Тахтаре, но к общине уже не принадлежала.
— Видели, ты за Веленой опять таскаешься, — Амат не стал утруждать себя какими бы то ни было вступлениями.
Да, не о погоде же им, право слово, разговаривать.
— Видели? — хмыкнул Вучко. — Это где же вы это видели? Следить за мной взялись, что ли?
— Нам за тобой и следить не надо, чтобы об этом знать, — Мелешер смотрел на него так же, как смотрел вечность назад, когда припугнул его, тогда ещё мальчишку, потребовав забыть о Велене, отданной на холм.
И как будто не было всех этих лет, будто не прошёл он в составе имперского войска сотни миль, не воевал и не смотрел в лицо смерти каждый день. Как будто он снова был мальчишкой, на которого взирает суровый Мелешер, требуя отступиться от самого дорогого в жизни.
И ради чего? Ради чего?!
Ради того, чтобы Тахтар продолжал хранить свои захолустные тайны — теперь и от имперских солдат?
А вот взять бы и наплевать на всю эту секретность. Взять бы и…
— Вам бы о своих делах заботиться. Велена уже давно не сопливая девчонка. Если бы видеть меня не хотела, я бы к ней и не таскался.
Боялся ли он Мелешера? Его гнева и гнева его ого-го как вымахавших сыновей? Только дурак не боялся бы. Но и он давно уже не мальчишка. Сможет за себя постоять.
— Дерзишь, — неожиданно усмехнулся Мелешер. — Повзрослел, возмужал. Готов пободаться.
Амат у него за спиной презрительно фыркнул.
Вучко раздул ноздри, но сдержался. Не дурак он с тремя воевать. Тут и трёх Вучек не хватило бы.
— Я тебе вот что скажу, — продолжил глава семьи. — Я скажу, а ты это накрепко запомни. Нам про то, какого ты о нас мнения, дела никакого нет. Плевали мы на твоё мнение. И то, что нынче ты к имперцам прибился, тут ничего не меняет. Можешь хоть завтра их на нас натравить — всё одно. Мы отрезанный ломоть, нам терять нечего. Но Велена… девке голову брось морочить, что бы там у тебя на уме ни было.
Нечасто Мелешер расщедривался на такие длинные речи. Тратить попусту слова он не любил.
— Ничего у меня нет на уме, — огрызнулся Вучко. — Я домой вернулся, хоть и не думал, что это случится. Если бы не приказ, не вернулся бы. Мне здесь делать нечего. Вы у меня всё отобрали. Вы и карга эта с верескового холма.
— Что-то я поторопился тебя к повзрослевшим записать. Вверх-то, вон, вымахал, а ума не набрался. Так ты любовь свою, значит, разумеешь? Как её в ворожеи забрали, так помаялся-помаялся, хвостом махнул и сбежал. Она из-за тебя, дурака, целый год как тень ходила. Все глаза выплакала. Вот она, вся любовь твоя. Только о себе и думаешь.
— А вы о ком думали, когда её на холм отдавали? О ней разве?