Потому что тогда последует разъяснительная беседа, потом скандал, потом бесконечные выговоры до конца жизни, чтобы я уж точно поняла степень своей вины и всю глупость поступка. Вероятность того, что кто-то пожелает щадить мои чувства, равна нулю.
— Все совершают ошибки, Софья Андреевна. Из-за вашей, по крайней мере, пострадали только вы сами. Да и кто не творит глупости в шестнадцать лет?
На душе тут же полегчало, будто побыла на исповеди и разом отпустили все грехи.
— Кто их всю жизнь не творит, — отозвалась я тихо, поставив на стол свою кружку. — Я дочь Анны Таволгиной, мне и куда меньшего не простили бы. Так что пусть уж лучше так. Одна, зато в тишине и покое.
Скривились тонкие губы надзирающего инспектора.
— Зря вы так. Тишина и покой — это кладбище. Ну, пойду я, Софья Андреевна. Спасибо, не бросили на произвол судьбы замерзать и голодать.
Я уставилась на надзирающего инспектора так, словно у него вторая голова выросла. Неужто поверил и оставит теперь в покое?
С каким же огромным, непередаваемым облегчением закрывала я за Левиным дверь. Слов таких нет, чтобы описать испытанную мной радость, пусть и изрядно горчившую из-за признания старой ошибки, которая пустила под откос всю дальнейшую жизнь.
Когда я выглянула за окно, автомобиль надзирающего инспектора уже отъезжал.
Очень тянуло перекреститься, но я все-таки удержалась.
Неужто все оказалось настолько просто? Один откровенный разговор — и злобный цербер решил оставить меня в покое? Я хотела поверить в свое счастье, но как-то не выходило. Левин не трепетный юноша, чтобы легко и просто верить женским откровениям. Для того, чтобы оставить мысли о моей вине, ему требуется какое-то действительно весомое доказательство, а не только одно слово и тарелка салата. Тем более, греческого.
Тяжело вздохнув, я потерла виски и легла спать, повторяя про себя, что утро вечера мудренее.
И снова во сне была тихая безлунная ночь. Мы сидели на скамье с тем, кого я ждала всю жизнь. Я уже смирилась, что разглядеть лица мне не удастся, как ни старайся, поэтому смотрела прямо перед собой.
— Зачем ты приходишь? Зачем мучаешь? — спросила я, чувствуя, как затягивается на шее петля безнадежности.
Он вздохнул.
— Если я мучаю тебя, то и сам мучаюсь не меньше. Разве тебе станет лучше, если я исчезну?
Он укорял, он даже насмехался, именно поэтому я поверила, что рядом со мной живой человек, реально существующий живой человек, а не моя мечта об идеальном возлюбленном, которая обрела в снах плоть и кровь.
— Я не знаю… — беспомощно пролепетала я, а потом вдруг ответила: — Нет, не лучше. Без тебя мне не на что было надеяться. Но я даже не понимаю, встретимся ли мы когда-нибудь. Не знаю, кто ты, где ты. Почему ты так долго?
Суженый взял меня за руку.
— Такова судьба. Прояви терпение.
Поспать мне удалось совсем немного, но при этом все равно проснулась я посвежевшей и радостной, будто удалось, наконец, отдохнуть как следует после долгих недель тяжелого труда.
— Эй, Соня, там твой дементор, кажется, убрался, — крикнула мне из кухни Яна. — В том смысле, что я машины Левина не вижу под окнами. И своего салата в холодильнике тоже не вижу, между прочим. С каких пор у тебя начался ночной жор, а?
Ну вот, теперь придется признаваться в ужасном проступке и выслушивать обоснованные претензии подруги. Потому что она права, и не дело пускать постороннего мужчину в квартиру, особенно, если это не твоя квартира. Однажды мое человеколюбие погубит и меня, и тех, кто по глупости оказался рядом.
— Ты что, ночью Левина кормила? — совершенно верно поняла причину исчезновения пищи подруга, входя ко мне.
Я села на кровати, виновато опустила взгляд и кивнула.
— Кормила.
Яна фыркнула.
— Сонька, что за глупая привычку переводить на мужчину продукты, если это не твой мужчина? Имей в виду, сколько волка не корми, он все равно ест. На салат Левин не купится.
Словно бы я его покупала на этот несчастный салат.
— Мне просто стало жалко человека, Ян. Ночь. Он там опять сидит голодный и уставший. Ну, не виноват же он в том, что работа такая.
— Словно бы он не сам ее выбирал. Дура ты, Соня.
Может, и правда дура. Но мне позволительно, в конце концов, я затворница, которая долгие годы отрицала само существование реального мира. Наверное, и дальше стоит продолжать в том же духе. Как-то мне не слишком нравится этот самый реальный мир.
Мама позвонила неожиданно. Без объявления войны. Глядя на ее имя на дисплее, я не ожидала ничего хорошего и сняла трубку с чувством застарелой обреченности.
— Мне Левин звонил, — с места в карьер начала родительница, а потом сделала паузу, позволяя мне осознать услышанное.
Я честно пыталась осознать, но количество полученной информации не позволяло провести полноценный анализ.
— И что сказал Кирилл Александрович? — наконец задала я вопрос, устав мучиться сомнениями.
— Что оставляет тебя в покое, — с каким-то очень уж странным выражением в голосе ответила мама.
Ну, а что не так? Другое дело, зачем было сообщать о прекращении боевых действий в первую очередь моей матери? Мне ведь и словом не обмолвился.
