— Я не понимаю, — Никандр видя её заливистый смех тоже развеселился. — Вам хочется говорить «ховно» или нет?
— Не знаю, ещё не решила, — закашлялась Ламия от того, что всё-таки подавилась, и Никандр придвинулся к ней, чтобы похлопать по спине. — Но однозначно меня больше устроил был запах от «ховна», чем шлейф из трупов.
Они говорили и говорили. Ламия охотно делилась теми скудными фактами о матери, которые знала. Причём о Махлат она говорила с теплотой и любовью, и в какой-то момент Никандру стало казаться, будто мать для неё самый родной человек.
— Что-то я запутался, — признался он в замешательстве после нескольких часов их бесконечного разговора, когда бокалы опустели, а на тарелке остались лишь несколько ягод винограда. — Вы любили мать?
— А почему нет? Все любят своих матерей.
— Но… как бы сказать… не обижайтесь… может, я чего-то не знаю, но ходят слухи, что это она вас прокляла.
Ламия закусила нижнюю губу и кивнула, отводя стыдливо глаза.
— Как я уже сказала, я не была любимым и желанным ребёнком. Ни для отца, ни для матери… Да, она меня ненавидела и не скрывала этого. Я была дочерью Лареля, который разрушил её жизнь. И ненависть к нему она вымещала на мне.
— Но она заботилась о вас.
— Думаю, пока она не лишилась рассудка окончательно, она ещё понимала, что я ещё и её дочь, пыталась как могла за мной следить. Она же видела, что я не нужна не только ей, но и ему. Понимала, что её обязанность как матери за мной приглядывать, но выполняла эти действия скорее механически, чем с любовью. Я не помню, чтобы она мне улыбалась, а когда повторяла
— И вы не злитесь на неё? Несмотря на все, вы же её дочь, а она так с вами обходилась… вашей вины ведь нет в том, что сделал Ларель.
Ламия задумалась ненадолго.
— Нет, на неё я не злюсь. Я когда-то её даже понимала: как трудно иметь нелюбимого ребёнка, на которого смотреть не можешь без отвращения, какое раздражение испытываешь от его крика и при этом чувствуешь за него ответственность, потому что он всё равно твой, — Ламия резко замолчала и повисло неловкое молчание.
Никандр понял, что она сказала лишнее, чего не собиралась, поэтому поскорее начал искать другую тему для разговора.
— Неужели в вашем детстве не было ничего хорошего?
— Почему? Было, — улыбнулась снова Ламия. — Вы удивитесь, но детство, не считая взаимоотношений с родителями, у меня было не самое плохое. Особенно когда в моей жизни появилась Рамилия… Где-то с шести лет она стала моей няней, практически заменила мать. Она видела, что в замке происходит, знала, чем эта гнетущая атмосфера закончилась для принцессы Зоры, поэтому старалась почаще выводить меня в столицу гулять. У меня даже были друзья… такие, знаете… не самые надежные и проверенные, но я успела и поиграть в куклы, и побегать по улицам настолько, насколько это вообще возможно в статусе дочери Ведьмы и короля… Но, да… до смерти Лареля жизнь моя не была малиной. Наказания и рык от отца, крики и визги от матери — в какой-то момент я даже к ним привыкла и перестала обращать внимание. Мне нравилось слушать рассказы о прежней жизни Махлат, о том, какая она была в молодости красивая и сильная, читать её книги и мечтать о том, как могло бы быть, если бы не было отца…
— А я ещё считал, что у меня детство было трудным, — усмехнулся Никандр.
— Расскажите?
И он рассказал. Уже доверчиво и ничего не скрывая.
Прошёл ещё не один час их долгой совместной ночи, когда они узнавали друг друга, просто разговаривая, чего не удосужились сделать накануне свадьбы. И только на рассвете, когда оба одновременно потянулись к винограду, их пальцы соприкоснулись, а понимающие взгляды встретились. Никандр не отпустил её руки, начал поглаживать кожу, глядя настороженно, словно просил разрешения на эту ласку. Она пристально следила за его действиями и руки не отнимала. Их разговор оборвался на полуслове, но никто не спешил его продолжить.
Первой за руку, призывая подняться и приблизиться, его дернула Ламия. Первым поцеловал её Никандр.
Неловкости между ними как между посторонним друг другу людьми, которые в спешке после клятв бракосочетания знакомились, не возникло ни на миг. Наоборот, длинная, откровенная беседа о детстве, а также молчаливая, понимающая реакция собеседника, помогла им сблизиться намного лучше, чем жаркие взгляды и попытки уколоть друг друга в начале знакомства.
Они ещё не до конца узнали истории друг друга, не до конца понимали друг друга, но уже чувствовали близость. И трудно сказать из-за чего больше — из-за взаимного притяжения тел или из-за симпатии душ. Но однозначно между ними что-то происходило. Темная магия или светлое волшебство — неизвестно, но противиться этому не могли оба.
