Ребёнок продолжал жалостливо постанывать некоторое время, а затем о причине его пробуждения догадалась и Ламия.
— Рамилия! — закричала она, судя по всему, прямо с кровати. Голос её звучал устало, будто она говорила из последних сил.
— Я здесь, — откликнулась женщина. — Меня король не пускает внутрь.
— Выбери любую кормилицу и пусть заходит. Он голоден, — кто именно голоден пояснять не надо было. Зато слова королевы заставили Никандра вновь подскочить на ноги перед запертой дверью.
— Нет, — покачал он головой, глядя на вновь поднявшихся незнакомых женщин. — Туда никто не войдёт.
— Вы что не слышали? — удивилась Рамилия. — Ребёнок голоден.
— И что? У него там мать есть. Она его покормит.
— Госпожа не кормит грудью. Никого из детей не кормила.
— Значит, начнет, — оставался непреклонным Никандр.
Их разговор, видимо, доносился до Ламии или она слышала, что перед её дверью управляющая спорит с королем, потому что тут же надрывно закричала:
— Никандр, это переходит все границы! Пусти кормилицу!
— Нет! — ответил король. — Корми сама! В комнату никто не войдёт ради безопасности малыша!
— Ради его безопасности надо вывезти его отсюда!
— Может быть. Но не сейчас. Он ещё очень слаб. Окрепнет, потом решим. Корми его.
— Я не буду никого кормить.
— Тогда он умрёт от голода.
Ламия замолчала, хотя Никандр прямо кожей ощущал её непросто недовольство, а гнев, и из-за этого не понимал, почему она до сих пор не кричит «
Он не слышал, что Ламия говорила, но, судя по интонациям, ругалась, возясь с плачущим ребёнком. И она явно паниковала, когда с кровати вновь закричала:
— Я не умею! Впусти хотя бы Рамилию! Он весь красный! Умоляю! Я не знаю, что с ним делать!
Никандр непонимающе перевел взгляд на дверь и посмотрел на Рамилию, покачав головой. Для него было загадкой: как женщина, у которой было уже трое детей, до сих пор не знала, как обращаться с младенцами. На её мольбу он не ответил, даже несмотря на то, что тоже нервничал из-за крика сына.
Однако Ламия не зря славилась умом и сообразительностью, потому что вскоре ребёнок затих и от кровати послышалась только возня, будто она действительно поднесла его к груди. Рамилия облегченно вздохнула и даже прикрыла лицо руками, словно пыталась скрыть улыбку. Никандр тоже выдохнул, однако тут же снова напрягся, когда услышал стон и всхлип — на этот раз женщины, а не ребёнка.
— Ламия, что такое? — поинтересовался он тут же.
— Все вон! — заорала она вместо ответа. — Пошли прочь!
В комнате впервые за несколько часов началось оживление: стражницы, служанки, кормилицы или няньки, которых привела Рамилия, все бросились к выходу. Даже Фавия Никандр отправил в коридор и вскоре в гостиной остались только они с Рамилией, прислушиваясь к плачу Госпожи.
— Умер, — прошептала Рамиля в ужасе и заставила Никандра вздрогнуть — ему такая мысль и в голову не пришла.
Он вновь положил ладонь на ручку двери, даже повернул замок, когда услышал её крик:
— Не заходи! Я сказала: пошёл вон!
— В чём дело?
— Не заходи!
Никандр послушно замер, и в повисшей тишине с облегчением услышал возмущенное поскуливание ребёнка.
— Слава Богам! — прошептала рядом Рамилия, опираясь о стену рядом с дверью.
— Тшш, — тем временем спокойнее обратилась Ламия к сыну. — Я больше не буду кричать. Ешь и спи давай… Ты мой маленький…
Рамилия снова прикрыла рот рукой, а по её щекам побежали слезы.
— Пойду прикажу приготовить Госпоже еды, — поспешно проговорила она и вышла из гостиной, оставив Никандра одного прислушиваться к неумелому воркованию Ламии над ребёнком.
Королева тоже плакала, то и дело он слышал её всхлипы, а также иногда различал в шепоте обращения к сыну:
— Мой сыночек… Я тебя люблю… Очень люблю… Ты же моя кровиночка… Ничего не бойся, я буду тебя защищать… И от проклятья, и от папы, и от себя… Ты будешь жить, мой хороший.
Ламия и ребёнок за дверями снова притихли, и Никандр продолжил сидеть на полу под дверями, размышляя над своими дальнейшими действиями. Почему-то ему показалось, что раз Ламия не приказала казнить его сразу не только за самоуправство в её замке, но и за вторжение на территорию Салии, то не сделает этого и дальше. Поэтому он начал планировать, как будет защищать сына и защищаться сам.
Одно он точно для себя решил — верить в замке никому нельзя, а значит охранять сына будут только верные ему люди Шерана, которые сейчас дожидаются его приказов в деревне у подножья горы. Однако призывать их прежде, чем он поговорит с Ламией, опасно — и без того немало уже натворил, чтобы продолжать рисковать не только своей жизнью, но и, как правильно сказала жена, судьбой Шерана, а теперь ещё и, судя по всему, сыном, потому что без его вмешательства, неизвестно что натворит его мудрая во многих вещах, но совершенно невежественная в вопросах воспитания, мать.
