– Н-дя, хотя у нас что ни век, то век железный[13], – подхватила девушка. – Тогда вот тебе кейсы номер два и три. Другие музейные работники, упомянутые в рассказе Марии Крюковой: Василий Степаныч (по фамилии Мозговой) и Иван Силыч (по фамилии Рудин). То же самое: не пострадали ни в войну, ни в репрессии, на фронт призваны не были. Оба пошли записываться в народное ополчение, когда фашисты подошли к Ленинграду, – по состоянию здоровья не взяли. Перед тем как нацисты замкнули блокаду, обоих эвакуировали вместе с коллекциями Эрмитажа в Свердловск. В итоге – оба выжили в войну. Вернулись в город на Неве, работали и жили долго и счастливо; один скончался в возрасте восьмидесяти шести лет, другой – восьмидесяти восьми, что для прошлого века и мужского пола совсем немало. Хорошо, не правда ли? Заставляет задуматься?
Данилов развел руками, словно говоря: «Все бывает в мире».
А девушка вдохновенно продолжала:
– Теперь кейс номер четыре: академик Николай Павлович Кравченко, научный руководитель раскопок, который, как ты помнишь, оказался у кургана всего на несколько дней. Ему по жизни повезло меньше – хотя как сказать! На следующий год после вскрытия кургана, то есть в тысяча девятьсот тридцатом, его арестовало ГПУ вместе с другими учеными, общим числом более семидесяти, по делу так называемого монархического союза. (Кстати, это задержало дальнейшие раскопки Казарлыцких курганов лет на пятнадцать). Времена в ту пору, в самом начале тридцатых, царили довольно вегетарианские, поэтому его не расстреляли, не впаяли десять лет Колымы, а отправили в лагерь на Беломорканал. Там он быстро зарекомендовал себя, и ему позволили заниматься умственным трудом в тамошней «шарашке» – гидрологической лаборатории. Вскорости он возглавил ее. Когда его срок подошел к концу (в тридцать шестом году), руководители Беломорканала подсказали ему не возвращаться в Ленинград, где продолжались репрессии и где его наверняка взяли бы повторно. Он остался в Беломорлаге как вольнонаемный, прекрасным образом занимался своей гидрологией и только в сороковом, когда начались бериевские послабления, возвратился в город на Неве. Началась война, просился на фронт – не взяли, хотел уйти в ополчение – не взяли тоже по возрасту и состоянию здоровья. Когда фашисты стали замыкать блокаду, никуда не уехал, остался в городе. Но выжили и он, и его супруга: он был прикомандирован к гидрометеослужбе Ленинградского фронта, составлял ледовые прогнозы на Дороге жизни и получал офицерский паек. В сорок пятом году Николай Палыч выпустил монографию по Казарлыцкому кургану, его избрали в академики. По «монархическому» делу реабилитировали в пятьдесят шестом. Впоследствии преподавал, вел научную работу, выпустил кучу монографий, статей и книг, раскопал вместе с вышеупомянутыми Земсковым и Марией Крюковой четыре других кургана в Казарлыке, стал всемирно известен, ездил на симпозиумы и конгрессы. Скончался в тысяча девятьсот семьдесят пятом году в возрасте девяноста лет без боли и мучений, просто тихо уснул.
– А что другая героиня? – переспросил Данилов. – Мария? И главный герой ее романа, Михаил?
– Они поженились в тридцатом году. Потом, в тридцать третьем, Михаила Земскова взяли по так называемому делу славистов – однако приговорили лишь к ссылке на три года. Он отбывал ее в Кирове, Мария приехала к нему. Затем оба вернулись в Ленинград, и НКВД больше не стал к ним докапываться. Он был невоеннообязанный по зрению, и они с супругой все военное время в Свердловске работали с коллекцией эвакуированного Эрмитажа. В сорок пятом он защитил докторскую диссертацию о Казарлыцком кургане. Потом последовали большая научная карьера, признание коллег и учеников. Государственная премия СССР, ордена и медали. И в итоге они в самом буквальном смысле скончались с женой Машей практически в один день: он умер в первые дни восемьдесят пятого, в Ленинграде, а ей стало плохо сразу после его похорон, и она ушла из жизни десятого января.
– А Лариса? Та самая Дороган, к которой Мария так ревновала Михаила?
Дарина нахмурилась.
– А вот о ней никто ничего не знает. Буквально
– А родственники ее?
– Я чекап сделала. Там история круть, достойная авантюрного романа. О ней в перестройку даже «Огонек» писал, был такой журнал…
– Я знаю, что такое журнал «Огонек».
