Никого не было видно на десятки километров кругом – только горы вдали, изумрудные луга и лес вокруг. И далеко, у дороги, памятники современной эпохе: деревянное кафе, домик туалета, железные решетчатые ворота на замке. Единственная (их) машина на парковке и две фигуры, не спеша идущие к ним: побольше – Варя, у нее в одной руке коляска, в другой – ручка маленького человечка Сенечки.
Данилов по булыжникам залез на плоскую поверхность кургана. Подал руку и помог забраться наверх Дарине. Они сделали десяток шагов и встали в самый центр древнего захоронения.
– Простите нас, духи места, – с чувством произнесла Дарина, – и вы, властители загробного царства, за то, что мы своим присутствием оскверняем ваш покой… Данилов, дай мне свои руки. Да не бойся, я тебя не укушу. И настраивайся на ту далекую ночь в августе двадцать девятого года…
Он протянул к девушке обе руки. Она взяла их. Пальцы ее были холодны и чуть подрагивали.
Медленно стала подступать другая реальность: ночь, яркие звезды, тот же самый курган, только раскопанный в глубину метров на пять…
Лариса
Разумеется, мне нисколько не нужен был этот хиляк Земсков. Да после того,
В ту ночь мне просто хотелось позлить эту напыщенную аспирантку Машку Крюкову, отомстить ей за высокомерие и всезнайство.
А какая месть может быть слаще, чем отбить у девушки мужчину, по которому она безутешно вздыхает и на которого нацелилась!
А я
Знала неопровержимо. От него, от
Точнее,
А может – и
И вот тут-то мне, конечно, хотелось испытать
Не пошлое материальное, в виде дензнаков или бриллиантов, а настоящее, идеалистическое, из мира чувств?
Конечно, материальное мне тоже понадобится, но – потом. Здесь-то, в алтайской глуши, зачем мне вещественные блага, деньги или сокровища!
Я загадала и пожелала, чтобы Земсков стал моим, и
Одно мое движение, одно хотение, и неприступный Миша начал покрывать меня поцелуями, домогаться – так что я не знала, как поток его ухаживаний остановить. Не просить же вновь
Поэтому очень хорошо вышло, что Машка в решающий момент появилась и спугнула нас. Все получилось совершенно замечательно: как она оскорбленной фурией выскочила из палатки и потом безутешно рыдала (я слышала), а Земсков дрожащим голосом подле нее блеял, винясь во всем и утешая. О! Вот он, момент моего торжества!
Но после случившегося стало совершенно ясно, что я, как говорили молодые веселые авторы Ильф и Петров, чужая на этом празднике жизни.
Ни эта несчастная экспедиция больше не нужна мне, ни тем более я – им.
Я притаилась за деревьями и слышала весь тот пошлый любовный вздор, который Мишенька Земсков нес к ногам своей возлюбленной Марии Крюковой. Просто фу!
Потом они успокоились и вдвоем полезли назад в палатку.
Ну, совет им да любовь, а меня ждут великие дела!
Я пошла в ту сторону лагеря, где спали теленгиты из Улагана, замечательные простые ребята. Они, конечно, тоже не были героями моего романа, однако нравились мне больше, чем ленинградские напыщенные умники.
Они меня многому научили. Например, скакать верхом. Два с лишним месяца назад, когда мы добирались к курганам от Телецкого озера, я сидела на коне, словно свинья на заборе, – но теперь эти мерины-двухлетки, на которых прибыли из Улагана рабочие, стали мне подвластны. А что вы хотите! Каждый день я ездила с чересседельными сумами к близлежащему ручью, три километра туда, под гору, три назад – и так ежедневно, десятки раз за день! Нашим ученым, видите ли, требовалась вода, чтобы растапливать мерзлоту в раскопе и доставать оттуда всяческую ерундистику – а меня в компании рабочего Николая (или по-местному Оша) поставили руководить доставкой воды.
Алтайцы обычно имеют два имени – одно русское, потому что всех их при старом режиме крестили по православному обряду, а второе исконное. Мне Ош-Николай много о себе и о своей жизни рассказывал, пока мы не спеша плелись, спускаясь на своих кониках по тропе к ручью, а потом забираясь наверх с водой.
Сейчас Николай-Ош, как и трое других рабочих, которые собирались нас провожать, дрыхли в стороне от наших палаток – под дубом, завернувшись в бурки.
Я прокралась в их стойбище.
