Рабочие, как и все мы, выматывались в течение дня, поэтому я надеялась, что они не проснутся. Да и знали туземцы, что сегодня прощальный вечер, поэтому я не сомневалась, что они прикупили в магазине в своем поселке огненной воды и втихаря от нас раздавили пузырь-другой «рыковки» во славу советской науки. Так, похоже, и случилось, потому что храпели все они знатно.
В сторонке от рабсилы лежал инвентарь: лопаты, ломы, мотыги, переметные сумки. А рядом – седла и упряжь.
Луна светила так ярко, что легко можно было найти и выбрать, что мне нужно. Я взяла привычное – было немного страшно, потому что седлала я коня не слишком часто, обычно Николай приводил животное снаряженным.
Седло с подпругой и потником оказались тяжелыми, я еле дотащила их до «своего» коня. Стреноженный Салхын, или по-русски Ветерок, пасся вместе с другими меринами на лугу – точнее, он, конечно, спал стоя, временами очухиваясь и пощипывая травку.
Я подошла к нему, как учил Ош-Николай, с правой стороны. Погладила по голове, дала корочку хлеба – сахара в лагере к концу сезона образовался дефицит, как и практически всех продуктов.
Ветерок вполголоса заржал, приветствуя меня. Я положила и расправила у него на спине потник, сверху – седло. Заправила ему в рот железо, надела на него узду.
Иссиня-черное небо на востоке понемногу стало светлеть. И сразу несмело затрещали птицы.
Пора было уходить. Не ровен час, кто проснется.
Я принесла сумку со своими вещами, приладила к седлу. Самое главное было при этом все время при мне, в кармане юнгштурмовки.
Я подтянула подпругу, развязала путы, связывающие ноги моему Салхыну, сунула их в карман и вскочила в седло.
Получилось довольно ловко. Я многому научилась здесь, в экспедиции, и теперь не сомневалась, что эти знания и умения мне в жизни пригодятся.
Например, где-нибудь на королевском ипподроме, где аристократические дамы Британии демонстрируют друг другу и миру свои шляпки. Умение изящно сидеть в седле никогда не помешает ни одной гранд-даме.
Я выехала на тропу.
Держала путь в противоположную сторону от Улагана, где жили рабочие, и Бийского тракта. Я собиралась возвратиться в цивилизацию так, как мы и приехали в начале лета: сначала через перевал Кату-Ярык, а потом вдоль реки Чулышман к Телецкому озеру.
А ведь как все оказалось просто! В раскопе, под деревянным саркофагом, в котором изначально лежал труп Вождя (тело разорители могил вытащили некогда на поверхность), нашлась неприметная дубовая палочка. И никем она не была замечена. Ее не увидели самые первые, древние грабители – да и не нужна была им простая деревяшка, диким требовался металл: золото, бронза, серебро! Но ее не засекли и наши высокоумные ленинградские археологи.
Простая дубовая палка, в длину сантиметров тридцать и диаметром в два – правда, обточенная и искусно выделанная. На ней имелись непонятные знаки, похожие на письмена, буквы древнееврейского алфавита. Как они на ней оказались – неясно. Были ли они элементами азбуки? Ведь у этих древних людей, как говорили наши мудрецы, Миша Земсков и Машка Крюкова, не существовало письменности.
Поэтому-то мы ничегошеньки и не знаем о них.
«И поэтому столь важны (как наши ученые вещали) любые предметы материальной культуры, даже самые мелкие и незначительные, типа коврика или лошадиного потника».
Наверное, если б я им предъявила артефакт в виде резной дубовой палочки, они б с ума сошли от радости. Плясали бы вокруг нее, а потом выставили где-нибудь в музее, типа даже Эрмитажа. Но само Провидение надоумило меня скрыть находку и оставить ее себе.
На палочке, кроме иероглифов, имелись узоры, искусно выточенные древним ножом. И была она вся словно отполирована – но не от времени, не от того, что двадцать или все двадцать пять веков провалялась под землей. Нет! Я сразу заметила, что ее поверхность блестела от использования – прикосновений многих людей.
И тут кто-то словно шепнул мне… Клянусь, я услышала чей-то могучий голос: «Возьми
Не сказав никому ни слова, я оглянулась по сторонам. В раскопе я была совсем одна. И тогда незаметным движением сунула этот дубовый жезл за голенище сапога.
После работы в тот день под предлогом помыться я одна уехала к ручью на своем верном Ветерке.
Оставшись наедине с находкой, я долго рассматривала деревяшку. Она оказалась вырезанной из дуба – отец мой Петр Ефремович до того, как ушел в революцию, был столяром-краснодеревщиком и кое-чему меня в своем деле научил, во всяком случае – распознавать породы дерева.
Палочка источала магнетизм. В какие-то моменты мне казалось, что от нее исходит тепло и даже, как мне порой виделось, матовый свет.
