Но слова доктора о том, что Гудини, в сущности, признал свою вину, казались ложью тем, кто знал Короля наручников. На самом деле ни великий Гудини, ни спиритуалисты не собирались заминать этот инцидент. «Я не думаю, что об этом следует забыть… и что это можно забыть», – писал сэр Артур. Но загадка Марджери была не в духе Шерлока Холмса. На следующее утро Гудини написал Уолтеру Липпманну из «Нью-Йорк Ворлд», что он разоблачил медиума, с которым Берд «не справился» за сорок сеансов. Он «сумел остановить проявление ее способностей. Еще один сеанс этим вечером – и я вернусь, если ничего не случится».
На следующий день Марджери впервые дала интервью: она поговорила с журналистом «Геральд Трибьюн», но в разговоре избегала тем, связанных с противостоянием с Гудини. Также она предпочла не распространяться о своем прошлом. «Миссис Крэндон категорически отказалась рассказывать что-то о своем детстве, хотя предполагалось, что это поможет пролить свет на источник ее способностей». Однако медиум готова была «вести разговор на темы, не касающиеся паранормального». Ящик, мешавший ей проявлять способности, не умерил ее пыл.
«Очаровательная красавица, она сидит за рулем автомобиля или принимает гостей в своем чудесном доме, расположенном в престижном районе Бэк-Бэй», – писал журналист. Да, она была обычной молодой женщиной, «жизнерадостной и благовоспитанной», но ее дом служил воронкой, через которую в наш мир проникали духи умерших. Что же случилось на сеансах в «Чарльзгейте»? Если раньше Марджери обладала силой, позволявшей разрушать кабинку медиума и поднимать столы, то теперь энергии в ней оставалось не больше, чем в разряженной гальванической батарее.
Ее способности были загадкой даже для самой Мины, и она не могла сказать, почему в последнее время они подводили ее.
– Но демонстрационные сеансы еще не завершились, – напомнила она журналисту.
Участники сеансов Марджери, как бы ни накалялась атмосфера, обедали вместе. Несмотря на конфликт в «Чарльзгейте», сразу после интервью Мина, Мунн, Гудини и Принс пришли в местный ресторанчик, скрытый от зевак и газетчиков. Но на этот раз напряжение между Марджери и Гудини не спало. Доктор Крэндон обычно сидел рядом с женой на сеансах, поскольку это ее успокаивало. Сегодня же он был на работе, и Марджери казалась взволнованной: за столиком не было никого из ее сторонников. По словам Гудини, Мина была уверена, что он разоблачит ее и испортит ее репутацию в Бостоне. Она предупредила иллюзиониста, что ее сторонники – во главе с Иосифом Девиковым – очень разозлятся, если он, пользуясь своей актерской славой, выступит со сцены с обвинениями в ее адрес[62].
– Если вы будете поливать меня грязью со сцены оперного, мои друзья поднимутся на сцену и хорошенько отделают вас.
– Я не собираюсь поливать вас грязью, – ответил Гудини. – И никто не станет подниматься на сцену и меня бить.
Но его слова ее не успокоили. Как утверждает Гудини, Марджери беспрерывно напоминала ему о том, что у нее двенадцатилетний сын и она не хочет, чтобы он вырос и прочитал, что его мать – мошенница.
– Тогда не будьте мошенницей, – посоветовал Гудини.
Когда Крэндоны пришли тем вечером на последний сеанс в «Чарльзгейте», Марджери выглядела отдохнувшей и восхитительно женственной в своем зеленом платье-кимоно. Она надеялась, что это будет «хороший сеанс». А вот Гудини принес с собой спортивный костюм, словно подготовившись к физическим соревнованиям. Охота на медиумов-аферистов требовала недюжинной подготовки. Он хотел доказать, что ничего не принес с собой: никаких фонариков, линеек и прочих приспособлений, которые могли бы потревожить Крэндонов, – и именно потому собирался так одеться. Его наряд напоминал купальный костюм. Но, увы, Марджери сказала, что обычной одежды будет вполне достаточно. Участникам комиссии так и не довелось увидеть Гудини, готового к спортивному состязанию, стоящего рядом с медиумом в наряде, который скорее подошел бы для будуара.
