Невзирая на все эти ссоры, Гудини обнаружил, что Марджери все еще гостеприимна к своим противникам. После стычки с Конантом Гудини отправился к Крэндонам сказать, что все готово к сегодняшнему сеансу. Вне стен «Чарльзгейта» общение Гудини и медиума было неожиданно доброжелательным. Марджери даже предложила уставшему иллюзионисту переночевать в комнате ее сына, а не возвращаться в «Копли Плаза». Признав, что он совсем сбился с ног, Гудини принял предложение и последовал за ней на второй этаж.
Мина щебетала о том, в каком восторге будет Джон, когда узнает, что в его постели спал сам Король наручников. Гудини ответил, что будет рад познакомиться с ее мальчиком и позабавить его фокусами. Впрочем, иллюзионист не понимал, почему Крэндоны отослали сына, но были готовы приветствовать в своем доме любого ученого, который мог процитировать Уильяма Джеймса.
А на первом этаже Орсон Мунн вел приятную беседу с Роем. Впрочем, он понимал, что ничего не изменилось. Крэндоны и Гудини не отбросили взаимные подозрения, но Мунн был рад тому, что их стычки ограничивались комнатой для сеансов. Через некоторое время Мунн услышал, как Марджери спускается по лестнице. Пошутив, что она подоткнула Гудини одеяльце, леди присоединилась к компании в гостиной. Рой продолжил свой рассказ о том, как как-то путешествовал по морю. «Что ж, – подумал Мунн, – теперь воды, простирающиеся перед ними, обманчиво спокойны». В добрый путь, доктор Крэндон.
Доктор и миссис Крэндон знали о каждом нашем действии.
Едва ли комиссия могла выбрать более странное помещение для экспериментов, чем номер в гостинице по адресу Бикон-стрит, 535. «Чарльзгейт» возвышался над парком и рекой Мадди, точно древний замок. Зеленые эркерные окна, каменные башенки с пирамидальными крышами, внутренний дворик – «Чарльзгейт» был воплощением «викторианского медиевализма». Но иллюзионист, шествовавший по коридору, отделанному золотым и зеленым, не думал, что медиуму с ее темным искусством будет хорошо здесь. Покинув лифт, Гудини вошел в номер Комстока и с изумлением увидел человека, которого считал повинным в пропаганде паранормальной чуши. Там его ждал Малкольм Берд, хотевший узнать, почему, собственно, его не допускают до сеансов в «Чарльзгейте».
Проследовав в кабинет Комстока, Гудини заявил Берду, что ему тут не рады: мол, он «предал комиссию и препятствовал ее работе». Крэндоны, ожидавшие в гостиной, слышали каждое слово этой ссоры: как Гудини обвинял Берда в саботаже исследований паранормального; как редактор, отрицая свою вину, напустился на Гудини и назвал его «тираном-самодуром». Ненавидевшему конфликты Мунну пришлось в конце концов занять чью-то сторону – ему нужно было выбрать, поддержать редактора или выступить против него. «Берду лучше не участвовать в сеансе», – скрепя сердце решил издатель. По словам Гудини, после этого Берд немедленно отказался от должности секретаря комиссии, понимая, что ему никто не верит. По версии Берда, все было иначе. Он говорил, что покинул должность, поскольку ситуация стала невыносимой: Берд не мог продолжать выполнять свои обязанности секретаря, оставаясь в ссоре с Гудини. Как бы то ни было, новым секретарем комиссии выбрали Принса. Берду пришлось покинуть номер гостиницы и оставить дело, в которое он вложил больше сил, чем кто-либо другой. Он чувствовал себя униженным.
– Ну что, когда уезжаете из Нью-Йорка? – бросил ему вслед Гудини.
– Идите к черту! – вспылил Берд и, попрощавшись с Крэндонами, ушел.
