— Это самая прекрасная девушка для меня. Моя первая любовь, длившаяся всего от силы месяц.
— Она не похожа на обычных девушек…
— Верно. Она была ведьмой.
Но реакции, коей он ожидал от жены не последовало. Она на удивление сочувствующе улыбнулась, и дотронулась до его ладони. Как настоящая любящая жена. Ах, о чём он! Она такая и есть.
— Можешь не продолжать, я всё понимаю. Ты до сих пор её любишь?
— Люблю.
— Значит… Мне ничего не светит? - она грустно посмотрела на своего возлюбленного. Он не увидел этого взгляда.
— Прости.
Сухо брошенное, оно скатилось по столу и упало на пол. Скоро его подметёт горничная, и никто больше о нём не услышит.
Шатен проигнорировал извинения. Он снова отпил от своей чашки и капнул чаем на брюки. Его почему-то заворожила эта капля на ткани, и казалось он забыл о существовании жены.
Внезапная мысль.
Хотелось высказать её.
Неважно кому.
— Она сделала мне кое-что, та девушка. Всякий раз делает. Это единственный вред от неё. Она наступает мне на сердце. Она заставляет меня плакать.
Теперь же жена ничего не сказала в ответ. Только снова улыбнулась. Перебирая в голове очередной вопрос она напрочь забыла о чае. Эмили поправила спавший локон, и сказала.
— Чем холоднее ты становишься, тем сильнее таешь. Я не стану говорить, что всё проходит, прошу лишь выговорись своему другу. Тебе тяжело и горестно, я это вижу. Ссадина в сердце только растёт от чувств. Кто я для тебя? Чужой человек, со мной разговаривать по душам — дурная идея. От того я без твоего ведома пригласила мсье Фёдора. Молю, не держи на меня зла, я желала как тебе лучше. Он скоро приедет.
В ту минуту казалось что он влюбился в неё. Ан, нет, всё-таки показалось. Она всё понимала, знала что никогда не станет чем-то большим чем сейчас, знала, но даже если так позвала человека, который возможно смог бы помочь. Ему впервые встретилась такая интеллигентная девушка, которая понимает что делать, лучше него самого. Наверное у неё случилось похожее несчастье. Эмили любила Дадзая чистой и робкой любовью, не требуя взаимности. От того ей очень больно.
《Я всегда мечтала увидеть в его глазах ту любовь, которая есть в моих. И сегодня, наконец, я ее увидела. Но она – не для меня…》
Писала Эмили в своей записной книжке. Бесконечно жаль её.
Обречена всю жизнь жить с безразличием.
Безразличием по имени Осаму.
***
— Фёдор, помоги мне, выслушай меня!
Они сидели в своём излюбленном месте. За то время до чая брюнет успел полюбоваться статуей, сказав, что она прекрасна. Ничего другого шатен не ожидал.
Птицы не щебетали, лишь изредка подлетали к каменной руки и улетали снова.
Погода была прохладной как осенняя. Которой собственно и являлась.
— Выговырись, я тебя слушаю. Начни с того, что тебя тяготит больше.
Шатен набрал воздуха в лёгкие как аккордеон, и продолжил.
— Мной овладевает страшная, глухая тоска, какой мне еще никогда не приходилось испытывать, как будто меня бросили все на свете, оставили стоять в надвигающихся сумерках посреди бескрайней осенней степи, и сколько я ни зову, сколько ни кричу, никто не отзывается. Может, именно это и называют безответной любовью? Неужели мне суждено стоять здесь до тех пор, пока окончательно не зайдет солнце, и не опустится тьма, пока я не умру, застыв от холода среди вечерней росы? - он выговорил это с болью и лезвием. Лезвие вонзалось в его глаза, и набирало слёзы.
— Не хочу никакого счастья. Ничего менять тоже не хочу. Прошу тебя, не смей наполнять меня и внушать, будто это оно даст что-то доброе. Погляди на мои синяки. Гляди на эту ссадину. Так сегодня выразилась Эмили. Видишь эту ссадину у меня внутри? Видишь, как она разрастается прямо у тебя на глазах, разъедает меня? Я больше не хочу ни на что надеяться. Не хочу молиться, чтобы всё наладилось у Эмили. Или чтоб Чуя меня отпустила.
Потому что мир не заслуживает их.
Фёдор слушал и не смел перебивать. Он не мог ощутить боль друга, но мог его понять. Взгляд лиловых глаз снова устремился на скульптуру девушки. Делал её тот же мастере, что его статую матери. И делал просто великолепно.
Когда шатен замолк, брюнет подал свой уставший глас.
— Полегчало?
Шатен сглотнул
— Да.. кажется.
— Осмелюсь спросить, почему Эмили ходит с вуалью? Неужели воспаление глаз, из-за которого вуали и носят?
Шатен взял в руку чашку и повертел, раздумывая. Как ответить?
— Верно, воспаление. Но не у неё, а у меня. Её глаза синие как океаны.
Этим было всё сказано. Больше никто не смел говорить о душевных проблемах. Беседа перетекла из треснутой, в более целую чашу. Она смеялись и спорили, потом мирно обсуждали что-то, затем снова спорили. Мир вернулся на свои места. Ковёр смысла однако не растелился вновь подле его ног. Теперь он жил так же, как и жил до этого. Хотя нет, едва ли. И вообще возможно жить в половину? Другую сожгли. Жить. Последняя просьба. Жить на свете, а рассплата — тонны тоски. Небо в тот вечер было цветом жженой газеты.
