Священники отогнали её камнями, но Эш не сдался и лишь пуще стал кричать, когда камень попал ровно в голову. Орёл камнем упал вниз и его лёгкие больше не подымались. Но свой последний крик он посвятил не своей боли, а Чуе.
Когда инквизиторы посчитали что с птицей покончено, они подожгли факел. По мере притягивания огня хворостом, зрачки шатена сужались а глаза наполнялись ужасом. Толпа снова начала визжать, но он уже никого не видел, и не слышал. Взгляд будто был вбит в ещё одну сорвавшуюся слезу возлюбленной. Кровь бежала по её запястьям от железный голов гвоздей. Она в последний раз взглянула еа шатена и…
Улыбнулась
Лёгкая такая улыбка. Жаль что смерть таковой не будет. Когда шатен уже стоял ближе всех, и в шагах пяти от него пламя потихоньку ползёт на платье, он сумел различить её шёпот.
— Не забывай меня… И живи.
Дальше он не сумел ничего услышать из-за собственного вопля. Руки дрожали, ноги подкашивались. Скоро был и крик девушки. Огонь перешёл на ноги и грудь. Она истошно вопила. Кожа начала сползать, как слой кожи сползает с тела. Уже были видны вены и тканевая жидкость как воск плавилась и блестела на солнце. Шея, руки и… Локоны. Пламя робко коснулось маленькой пряди, поползло в вверх, сливаясь с такими же огненно-рыжими локонами. Это прикосновение стоило крика. А дальше и волосы, быстро загорались и сгорали, с соответствующим запахом. У неё огонь в волосах сливался. Из глаз текли слёзы. Но не долго. Горячие пряди упали и на глядючи. Она пыталась вырваться, хотя и понимала что даже если и получится, уже не выживет. Больше она ничего не видела, и слезы не текли. Но она была рада, что напоследок увидела его лицо, пусть и не таким каким хотела его видеть. Улыбающимся, радостным, весёлым. Даже если так, всё было не зря.
Шатена уже взяли под локти и тащили назад, прочь с площади. Он не видел как изуродовалось её тело, не видел косых взглядов и шёпота. Дадзая просто куда-то тащили, какие-то люди. Всё что он видел, это носки собственных туфель. В голове до сих пор проворачивался этот шёпот и улыбка.
《Не забывай и живи, не забывай и живи…》
Его посадили возле обувного магазина, что сказав. Он не понял. Он просто сидел на каменной брусчатке, у какого-то магазина и слёзы текли. Ему плевать на идущих людей, плевать на жаркое солнце, из-за которого порядком душно в камзоле. Он потерял себя и смысл. Прости, Чуя, я не смогу выполнить вторую просьбу. Тебя ведь так жестоко убили.
Казалось юноша сидел там вечность. А вечность сидела рядом с ним, облокотившись о его колено. Осаму слышал топот копыт. Четыре лошади, кажется. И карета, чёрная. Шум стих. Он увидел перед собой знакомую хрупкую фигуру в шапке. Та безмолвно потянула его на себя, повернув так, чтобы он мог облокотиться на неё. Фёдор открыл дверцу кареты и усадил Осаму. Но карета была не пуста. Напротив шатена сидела девушка в полосатом платье и длинной белой косой на плече. Минуту назад она мило общалась с Фёдором, улыбаясь. Как только он появился в карете снова, улыбки и след простыл. Николь догадалась, кого усадил Фёдор, из многочисленных рассказов о нём от своего жениха. Это его лучший друг, Дадзай. В живую они встречались.
— Боже…
Единственное слово, которое она могла из себя выдавить. Достоевский не обратил на невесту никакого внимания и лишь сказал ехать, куда ехали до этого. В свой особняк. Не думаю что вам будет интересно читать описание дороги. Скажу только, что в карете всё онемело и замолчало, как вставшие часы.
Когда они доехали до особняка, слуги помогли донести Осаму до гостевой спальни. Горничные всё расстелили и приготовили сменную одежду, и убрали все острые предметы, оставив тело шатена лежать на кровати. Он просто смотрел в вверх и моргал, когда глаза начались слезиться. Так он пролежал где два часа. Потом, сон взял своё. Пока Осаму тревожно спал, в главном зале Фёдор и Николь пили чай, в полной тишине. Никто не решался начать разговор. Чай остывал, Фёдор думал, а невеста решила-таки спросить.
— Дорогой, что с тем бедным юношей?
Ожидаемый вопрос. Фёдор посмотрел на лицо обеспокоенной невесты. Чашка в её руке дрожала. Брюнет опустил её на стол. И ответил
