Постояла скромненько в уголке, рассматривая роскошные иконы и кланяющихся во время молитвы прихожан. Как ни странно, но батюшка меня заметил сразу. Подошел и громоподобным шепотом объяснил, что в доме божьем не место корыстным помыслам. А в остальном – двери храма всегда будут для меня открыты. Позже мы даже подружились. Отец Серафим позволял мне посещать храм, и я часами бродила вдоль икон, когда на меня накатывало что-то такое, отчего становилось душно – то ли в городе, то ли в себе. Или болтала с ним обо всем, если, конечно, он не был занят со своими прихожанами. И в этих беседах я всегда чувствовала себя легко и свободно.
– Что-то пусто у вас сегодня. Чай народ в другом месте побился? Жжет по полной.
– Правда твоя, дева Виринея, – кивнул священник. – Но без мирского, нет и духовного. Ибо если не грешить, то и каяться не в чем будет. – Сказано это было в обычной, тепло-насмешливой манере, но по лицу отца Серафима я поняла, что он озабочен.
– Что-то случилось?
– А что может случиться? Господь послал нам новый день, о большем не ратую. Живу, грехи земные служением да верою отмаливаю. Ты-то зачем явилась? Девочек моих небылицами стращаешь. – "Девочки", которые могли застать еще начало Великого переселения, дружно зашипели плевками. – Может, настроение кто испортил?
– Может, и испортил, – вздохнула я.
– А ты зла не держи в сердце, все и наладится.
Я не стала говорить, что зло, которое меня точит, находится отнюдь не в том органе, а то бы бабки скончались от священного ужаса.
– Вижу – тяжело тебе, поговорить нужно. Эй, Авдотья Никитична, поставь-ка самовар. Чай пить будем. – Рык отца Серафима сбил с полки в ларьке последнюю, чудом устоявшую икону, и опрокинул чашку со свечками. Но развешенные по стенам лики только ярче засияли, будто бы радуясь его мощи.
– Э, нет, я сегодня ненадолго. – Я поковыряла мизинцем в ухе.
– Тогда без чая. Идем, дева Виринея, выслушаю тебя.
– Это не исповедь, – уточнила я сразу.
– Не крестил я тебя, чтобы исповедь принимать. Пока. А вы приберитесь тут, негоже в храме беспорядку быть.
Мы прошли по всему помещению. И хотя мне хотелось побыть одной, я, пожалуй, была рада обществу этой необъятной фигуры. Священник терпеливо ждал, пока я помолчу возле каждой понравившейся иконы и поставлю перед ними по свечке. Не знаю, зачем я это делала, но мне нравилось. Быть отчасти сопричастной этому месту.
– Так что ж тебя гложет? – спросил отец Серафим, когда молчание стало напрягать.
– Не знаю, отче, – призналась я. – Все как-то сложно вдруг стало. Непривычно.
– Влюбилась, значит, – самому себе кивнул священник.
– Чего?! Я?! Да с чего вы взяли?!
– А чего вопишь тогда? – Я осеклась под его взглядом и спрятала глаза за разглядыванием иконы. Что за ерунда?! – Знаю, а ты вот молчишь и правильно делаешь. Скромность первое украшение для женщины. Так любого завоюешь.
– Да не хочу я никого завоевывать, – огрызнулась я. – Устала, хотела в тишине побыть.
– И оказалась перед ликом Спасителя. Тьму тьмой призвать проще простого, а тьму к свету развернуть только сильный и храбрый способен. Вот и ходишь сюда.
– Думаете, что все обо мне знаете?
– Как не знать, я всех входящих в этот храм как есть вижу. Со всеми страстями и слабостями.
Я фыркнула и несколько свечек погасло. Священник повел рукой, и огоньки вновь запылали.
– И тебя уж давно разглядел, хоть и не наша ты, – продолжил он. – В обмане живешь, потому и груз большой на плечах лежит. К земле гнет да в могилу тянет.
– Может, мне это нравится?
– Может, и так, – кивнул отец Серафим. – А все одно – чувствуешь, что неправильно это.
– Не я первая.
– Ты за других не говори. Твоего пути за тебя никто не пройдет, и ответ за прожитое перед Небесами самой держать придется. Что тогда скажешь?
– Скажу: “Привет, черти! А вот и я!”.
– А старший тебя вилами под зад и на сковородку. Вот потеха-то у них пойдет, ведьму без масла поджаривать.
– Ну, значит, судьба такая, – хмыкнула я.
Отец Серафим как-то странно на меня посмотрел и размашисто перекрестился на икону Спасителя, словно просил прощения за то, что собирался сказать.
– Иное для тебя уготовано, дева Виринея.
– Рай, что ли? – вырвалось у меня вместе с хохотом. Свечи вокруг укоризненно затрепетали, и по углам зашевелились ажурные тени.
– Губу-то закатай! Чтоб в раю оказаться, тебе и десяти жизней в молитве и посте не хватит, – неожиданно осадил священник и, взяв меня за плечо своей огромной рукой, мягко развернул к выходу. – Пойдем, провожу тебя. Времена нынче смутные настали, народец волнуется. Лучше тебе поближе к своим держаться, коли не хочешь вероотступницей прослыть.
На радость бабкам он вывел меня на крыльцо. Вторя настроениям в городе, погода только ухудшилась. Стылый ветер налетал разом со всех сторон и мел по тротуарам грязный сухой снег. Снова пахло дымом и кровью. Жертвоприношениями из соседних храмов.
– Что-то вы не договариваете, – я сунула руки в карманы куртки и зябко поежилась.
Отец Серафим проводил взглядом одинокую ворону, одернул взметнувшуюся кверху рясу и посмотрел мне в глаза. Выдержать этот чистый и открытый взгляд было непросто.
